Кошки ходят поперек - Эдуард Веркин

Рассказ назывался «Земля».

Я прочитал немного, потом перебрался на диван и дочитал уже там.

«Земля. Рассказ.

Муха лег в листья и свернул хвост, Щапов легонько пихнул пса ботинком.

– Пусто, – сказал Зыков. – Пусто. Не пойдет.

– А? – Щапов потревожил собачье брюхо еще, но Муха даже не зарычал.

– Пусто, говорю. Дальше не пойдет. – Зыков присел рядом с собакой и прижал ладони к земле, разворошил прелый мусор.

– Почему?

– Чует.

– Чего чует?

– А ты пощупай.

Щапов протер ладони и тоже приложил к земле и сразу отдернул.

– Что это?! Теплая?

– Да... – Зыков достал портсигар. – Муха, иди домой! Домой, я сказал!

Овчарка ушла. Она немного постояла, будто бы думала, а потом ушла.

– Надо до солнца вернуться, – сказал Зыков. – А то спохватятся, стрелять еще начнут.

– На. – Зыков сунул портсигар Щапову. – Кури, а то плохо потом станет, не дойдешь. Кури, кури, надо накуриться сильнее.

– Зачем? – Щапов взял папиросу.

– Вонь.

– И так вонь.

Щапов повернулся в сторону поля, но так, чтобы за спиной был Зыков, на всякий случай. Поле, огромное, от края до края, было почти неразличимо, оно угадывалось, ощущалось в зыбких июльских сумерках, вяло шевелилось, пульсируя эхом победы, поле скрежетало, позвякивало, хрустело, через туман пробивались жирные солярные столбы догоравших танков.

– Много человеков осталось, – сказал Зыков. – Вся седьмая армия закопалась. Почти... И тех тоже много. Тысяч всего, наверное, триста...

– Я к вони этой привык. – Щапов затянулся. – Ничего не чувствую. Сначала меня все тошнило, тошнило, есть даже не мог, а потом привык. Ничего не чую. Я однажды, еще раньше, до войны, в колбасную попал, так чуть в обморок не упал от запаха, а теперь ничего не чую...

– Почуешь, – перебил Зыков. – Это нельзя не почуять. Кури, сейчас уже пойдем, скоро холодно станет, а лес в низине. Штыки взял?

Щапов предъявил два егерских немецких клинка.

– Угу. – Зыков взял один штык себе. – Хорошо.

– А как мы без Мухела-то? – спросил Щапов. – Там, наверное, все бомбами нашпиговано? И мины...

– Они не взорвутся, – серьезно сказал Зыков.

Щапов хотел спросить почему, но не стал спрашивать. Они докурили и спустились к лесу.

– Тихо совсем, – прошептал Щапов. – Давно тишины не слышал...

– Это кажется тебе, что тишина, – ответил Зыков. – Вот постой.

Они остановились и прислушались. На западе, далеко-далеко-далеко, тяжело и глухо гудело, фронт ушел.

– Далеко...

– Далеко. Там должен быть ручей, овраг и ручей. Там. – Зыков указал штыком в чащу.

Они пошли в сторону канонады и остановились уже над узким ручьем. Щапов схватился за глаза.

– Что это? – Щапов принялся тереть лицо. – Глаза...

– Я тебе говорил курить, – Зыков ругнулся. – Не три харю-то, так только хуже будет, потерпи немного. Потерпи, говорю, привыкнешь скоро!

– Ну и запах! – Щапов перестал тереть лицо. – Не могу...

– Дыши глубже, ртом, привыкнешь постепенно, я знаю.

– Ты раньше врачом ведь был? – Щапов несколько раз глубоко вдохнул. – Да?

Зыков не ответил и стал спускаться в овраг, Щапов за ним.

Овраг был неглубоким, но спускались они долго, потому что Зыков осторожничал и не спешил, проверяя каждый раз сапогом, куда ступить.

– Зачем мы сюда лезем? Зачем? Тут вонь еще хуже...

– Тихо! – зашипел Зыков. – Тихо!

– Нам что, на ту сторону?

– Да.

Зыков остановился на берегу.

– Сейчас сблевану, – сказал Щапов. – Почему вода черная, а?

– Терпи. Надо выбрать место поуже. Надо вниз по течению.

– Зыков! – Щапов замер. – Зыков! Какое течение? Вода не течет! Она не течет! Зыков!

– Заткнись.

– Почему она не течет?!

– Она свернулась, – сказал Зыков.

Они шагали на запад по берегу, Зыков впереди, Щапов за ним.

– «И воды стали черными и остановились совсем...» Это случается очень редко, – говорил Зыков. – Только в дни самых страшных сражений. Тогда реки текут красным, а ручьи останавливаются вовсе. Осторожно, не ступи туда! В такие дни много бывает странного и многое происходит по-другому, сама война сходит на землю, Марс особенно ярок. И с землей тоже нелады. Но много думать об этом нельзя. Знаешь, когда я работал, у меня был один человек, безрукий...

Овраг постепенно сходил на нет, берега стали ниже, а потом исчезли, в узком месте они перепрыгнули на другую сторону и, задыхаясь смрадом, снова вышли в лес.

– Теперь уже скоро. – Зыков стал шагать медленнее и осторожнее. – Тот человек, он был на трех войнах, и везде были они. И раньше они были, я проверял специально, смотрел летописи. Не московские, конечно, удельные, там есть интересное... И вообще мировой фольклор... Где война, там и они, а где они, там война все страшней и страшней, они пьют войну...

Он вдруг замолчал и остановился, Щапов наткнулся на него и больно ударился о приклад автомата.

– Смотри, – указал пальцем Зыков. – Это здесь.

Ручей исчез.

Зыков кивнул.

– Так и есть, – сказал он. – Трава и деревья вокруг черные, словно выгорели, все точно, маленькая такая полянка...

Зыков сорвал с ближайшего дерева длинный узкий листок, и тот рассыпался в пепел, ушел черной пудрой с ладони.

– Кажется, ясень... Доставай штыки. – Зыков скинул мешок, автомат и телогрейку.

Щапов тоже разделся и вытащил из ножен штык. Он было взял еще и автомат, но Зыков остановил его:

– Оставь. Пуля дура. Штык гораздо удобнее, это и раньше знали. Привяжи его к руке, вот так, наискосок.

Зыков подал Щапову длинный кожаный ремешок.

– Оленья кожа. Ни в коем случае не выпускай штык. Если он тебя заденет...

– Где он?

– Становись у меня за спиной.

Зыков поднял с земли сук, пригнулся и двинулся вперед. Медленно, разгребая палкой черную пыль под ногами.

– У ста ручьев на закат шагать...

Зыков разгребал, Щапов шагал за ним.

– Яма в локоть в круге поляны... Темно уже...

– Зыков, ты что-нибудь видишь?

– Нет, не знаю что... Погоди-ка...

– Зык, что ты делаешь?

– Надо его приманить свежим...

Зыков засучил рукав и быстро провел острием штыка у запястья, а потом вверх, к локтю. Крови потекло много.

– Вот так. – Зыков облизал сталь. – Теперь слушай, он скоро будет.

Они замерли, Зыков присел и снова приложил ладони к земле, Щапов тоже прижал, хотя штык ему и мешал.

– Земля... Она уже готова... Она готова его выпустить... Ты слышишь?

– Дрожит...

– Это как роды, Щапов, это очень похоже, я видел... Тут надо просто чувствовать... удары, пульс, дыхание... Я слушал дыхание... Все! Здесь... В сторону!