Воровская сага в 4 частях: Бродяга. От звонка до звонка. Время – вор. Европейская гастроль - Заур Магомедович Зугумов

Первое, что я услышал от Софии и сразу успокоился: «Все у мамы, слава Богу, нормализовалось». Голос у этой малышки был мягкий и добрый, как у мамы. «Роды были очень и очень сложные, — продолжала она. — Врачи молодцы. Постарались на все сто. Родила дочь. Назвали Ракель. Сейчас оба находятся в клинике и пробудут там еще пару месяцев, пока не окрепнут. Не волнуйтесь, с деньгами у нас все в порядке». Это были основные вопросы, на которые она мне дала четкий и ясный ответ. И еще, как бы между прочим, она сказала: «Мама вас очень и очень сильно любит».

Высшее счастье жизни — это уверенность в том, что вас любят, любят ради вас самих, вернее сказать, любят вопреки вам; вот этой уверенностью и обладает слепой.

После этой, самой важной для меня информации, мы еще немного поговорили, кое, о чем договорились, на том и расстались.

Я успокоился, вернулся в Махачкалу и закрутилась-завертелась жизнь старого босяка, но уже на поприще эпистолярного творчества, так что ничего особо интересного для моего читателя в ней не было. Обычные будни. В нашей жизни существуют определенные вещи, которые трудно планировать. А чрезмерная уверенность, говорят, ведет к несчастью, поскольку делает нас беспечными. Через полтора года я выехал в Испанию. И на то были две веские причины. Марина с Ракель приезжали в родные пенаты, плюс ко всему необходимо было продлить выездной паспорт. Дело в том, что в то время паспорт французы выдавали гражданам лишь для выезда за границу и всего на два года. Что же касалось пластиковой карты, то она давалась на десять лет. Чтобы не париться, я оставил оба документа Хуану с тем, чтобы он продлевал ксивы в тот период, когда понадобиться, а я ему буду звонить и напоминать. С копейкой было все ровно, так что и за нее тоже беспокоиться не приходилось.

Прошло еще несколько лет. И я понес тяжёлую утрату. Умер мой верный друг Михоиль! Старик часто болел, да и жил все время один, а одиночество в этом возрасте, для некоторых хуже самой смерти. Даже с того света он постарался сделать мне приятное. Все то, что было у него, он завещал Марине. А это были огромные сбережения, плюс ко всему уникальная коллекция марок. Так что Марина в один миг стала миллионершей. Правда, коллекцию ей пришлось продать, но по очень высокой цене. По совету того же Михоиля, который он записал в завещании, одному из его приятелей, проживавшему, кстати, на тот момент в США.

На этом я хочу прервать эту часть повествования с тем, чтобы перейти к другой, которая является связующим звеном всей моей книги.

Часть II. Двадцать лет спустя

Глава I

Habent suafata libelli.[152]

В жизни каждого мужчины есть женщина, которая эту самую жизнь изменила, которая оставила свой отпечаток. Не важно, была она, есть или скоро появится, не важно, рядом ли, главное — такие женщины и правда меняют жизнь, да и самих мужчин тоже. Такими женщинами болеют, их помнят всегда, с ними сравнивают всех остальных. Их либо носят на руках, либо берегут, просто потому, что еще не время. Скрипя зубами, останавливают себя, чтобы не позвонить, чтобы не напомнить о себе, но понимая: скоро наступит день, когда она будет жить в твоем доме, станет матерью твоих детей. Некоторые теряют таких женщин, становятся пустыми и их больше никто и никогда не сможет наполнить. Цените, а если еще не время, берегите ее и помните: такое бывает один раз.

Я частенько задаю себе вопрос, что было бы, если бы я тогда не расстался с Мариной, как предполагал — на самое короткое время, не уехал во Францию, а полетел бы с ней в Испанию? И не могу найти однозначный ответ. Это и не мудрено. История не терпит сослагательного наклонения.

Есть такое определение или понятие, не знаю даже как обозначить — «одиночество души». Это когда вокруг тебя много людей: приятели, доброжелатели, единомышленники и иже с ними. Возможно, что большинство из них искренни с тобой, а может среди них есть и такие, которые пойдут с тобой до конца. И тем не менее, ты один. Нет среди них человека, которому ты бы мог довериться как самому себе. В глубине души тебе стыдно от того, что ты, выходит, не искренен, но увы, с собой поделать ничего не можешь. Но это не говорит о том, что ты не уважаешь их. Отнюдь, уважаешь, почитаешь, ценишь и благодарен многим из них за то многое или немногое добро, которое они сделали для тебя. И тем не менее, ты один.

Вот в таком положении я существовал долгие годы своего пребывания на родной земле Дагестана, пока судьба меня не забросила вновь в Москву. Об этом своем жизненном отрезке я еще когда-нибудь напишу более подробно, полагаю, что это произойдет скоро, ибо некоторые моменты определенному кругу читателей будут более чем интересны. Сейчас же хочу вернуться к основному сюжету, который имел место быть и который решил сделать концом четвертой книги «Бродяга».

Если читатель помнит из предыдущих книг, то я писал о том, что у меня была в столице недвижимость. В частности, трехкомнатная квартира в Очаково, да и при хорошем раскладе я мог еще и поиметь долю с квартиры деда на Старом Арбате, но увы, мой образ жизни и обстоятельства все перечеркнули напрочь. Человек, который думал, что его жизненный путь оборвется где-нибудь на северной командировке среди полосатиков или в крытой одного из трех централов особого режима[153], стал писателем и журналистом. Если бы я не написал обо всем этом, сделать это нужно было бы кому-нибудь другому. Уверен, книга получилась бы еще более захватывающей и содержательной.