Расплата кровью - Элизабет Джордж

Она понимала, что заговорить сейчас с мужем значило поставить на карту все, ступить в неизвестное, возможно, наткнуться на неприступную стену его длившегося десятилетиями молчания. Прежде она изредка пробовала размыть стену водой общения и знала, сколь малого она может достичь своими усилиями и каким тяжким бременем ляжет ей на плечи ее неудача. Тем не менее время настало.

Она свесила ноги с кровати. Мгновенная дурнота застала ее врасплох, когда она встала, но довольно быстро отступила. Она прошла к окну, остро ощущая холод комнаты и противное тянущее напряжение в желудке. Во рту стало кисло.

– Стюарт. – Лорд Стинхерст не шевельнулся. Его жена осторожно подбирала слова: – Ты должен поговорить с Элизабет. Ты должен все ей рассказать. Ты должен.

— По словам Джой, она уже знает. Как знал и Алек.

Как всегда, эти последние четыре слова тяжело повисли между ними, как удары, нанесенные леди Стинхерст в самое сердце. Она по-прежнему видела его так ясно – живого, чуткого и до боли юного, встретившего ужасающий конец, уготованный Икару. Но сгоревшего, а не растаявшего в небе. Мы не должны переживать своих детей, подумала она. Тольконе об Алекс, не сейчас. Она любила сына, любила его безоглядной материнской преданностью, но вызвать его в памяти – как свежую рану в них обоих, которую время только растравляло, – это был один из способов положить конец неприятному разговору. И ее мужу всегда это удавалось. Но сегодня все будет иначе.

– Да, о Джеффри она знает. Но она не знает всего. Понимаешь, той ночью она слышала ссору. Стюарт, Элизабет слышала, как вы дрались. – Леди Стинхерст замолчала, дожидаясь отклика, хоть какого-то знака, который сказал бы ей, что она может беспрепятственно продолжать. Но ничего не дождалась. И снова устремилась вперед: – Сегодня утром ты ведь разговаривал с Франческой, да? Она сказала тебе о ее разговоре с Элизабет прошлым вечером? После читки?

– Нет.

– Тогда я скажу. Элизабет видела, как ты уходил той ночью, Стюарт. Алек и Джой тоже тебя видели. Они все смотрели из окна наверху. – Леди Стинхерст почувствовала, что голос ей изменяет, но заставила себя продолжить: – Ты знаешь, каковы дети. Они что-то видят, что-то слышат, а об остальном догадываются. Дорогой, Франческа сказала, что Элизабет считает, будто ты убил Джеффри. По-видимому, она думала, что… с той ночи, когда это случилось.

Стинхерст не отзывался. В его облике ничего не изменилось, даже дыхание не сбилось, не дрогнули прямые плечи, по-прежнему был неподвижен взгляд, устремленный на замерзшие земли Уэстербрэ. Его жена робко положила пальцы ему на плечо. Он дернулся. Она уронила руку.

– Прошу тебя, Стюарт. – Леди Стинхерст ненавидела себя за дрожь в голосе, но удержать свои слова уже не могла. – Ты должен сказать ей правду. Двадцать пять лет она считает, что ты убийца! Ты не можешь допустить, чтобы это продолжалось. Боже мой, ты не можешь так поступить!

Стинхерст не взглянул на нее. Голос его прозвучал тихо:

– Нет.

Она не верила своим ушам.

– Ты же не убивал своего брата! Ты тут вообще ни при чем! Ты сделал все, что было в твоих силах…

– Как я могу уничтожить единственные теплые воспоминания, которые есть у Элизабет? В конце концов, у нее так мало в жизни радости. Бога ради, пусть, по крайней мере, сохранит это.

– Ценой ее любви к тебе? Нет! Я этого не позволю.

– Позволишь. – Его голос прозвучал неумолимо, с той безоговорочной властностью, которой леди Стинхерст никогда не смела ослушаться. Ибо ослушание не соответствовало роли, которую она играла всю свою жизнь: дочь, жена, мать. И больше ничего. Насколько она знала, за узкими границами, установленными теми, кто направлял ее жизнь, существовала только пустота. Ее муж заговорил снова: – Ложись спать. Ты устала. Тебе нужно выспаться.

И, как всегда, леди Стинхерст поступила, как ей было приказано.

Шел уже третий час ночи, когда инспектор Макаскин наконец уехал, пообещав при первой же возможности доложить по телефону о результатах вскрытия и заключении экспертов. Барбара Хейверс проводил его и вернулась к Линли и Сент-Джеймсу в гостиную. Они сидели за столом, разложив перед собой вещи из сумочки Джой Синклер. В очередной раз звучала магнитофонная запись, и голос Джой то взлетал, то умолкал при каждой обрывочной записи, которые Барбара уже запомнила наизусть. Услышав ее сейчас она поняла, что все оборачивается каким-то нескончаемым кошмаром, а Линли превращается в одержимого. Ладно бы это были внезапные скачки интуиции, озарения, в которых туманный образ «преступление-мотив-преступник» приобретал бы узнаваемые очертания. Но все это было больше похоже на ухищрения, на попытки найти вину там, где она может существовать только при самом безумном полете фантазии. В первый раз за весь этот бесконечный, ужасный день Барбара начала ощущать себя не в своей тарелке. В течение долгих месяцев их партнерства она осознала, что, несмотря на весь его внешний лоск и светскость, несмотря на все присущие ему атрибуты великолепия высшего света, которые она так сильно презирала, Линли оставался самым лучшим из детективов, с которыми ей когда-либо доводилось работать. Однако интуитивно Барбара понимала, что версия, которую он сейчас выстраивает, ошибочна, стоит на песке.

Она села и, в беспокойстве взяв картонку со спичками из сумочки Джой Синклер, задумалась над ней.

На ней была любопытная надпись, всего три слова: «Вино – это Плуг», где роль тире выполняла наклоненная пинтовая кружка, из которой текло светлое пиво. Здорово, подумала Барбара, забавные сувенирчики, из тех, что берешь, суешь в сумочку и забываешь. Но она знала, что рано или поздно Линли вцепится в спички как в еще одну улику, подкрепляющую вину Дэвис-Джонса. Потому что Айрин Синклер сказали что ее сестра не курила.

А все видели, что Дэвис-Джонс курил.

– Нам нужны реальные улики, Томми, – говорил Сент-Джеймс. – Ты и сам прекрасно знаешь, что все это чистейшей воды догадки. Даже отпечатки Дэвис-Джонса на ключе легко объясняются показаниями Хелен.

– Я согласен, – ответил Линли. – Но у нас будут данные экспертизы из Департамента уголовного розыска Стрэтклайда.

– Самое маленькое, через несколько дней.

Линли продолжал, словно не слышал этой реплики:

– Я не сомневаюсь, что выплывет какая-нибудь улика. Волос, волокно. Ты и сам прекрасно знаешь, что невозможно совершить преступление без единой улики.

– Но даже в этом случае, если Дэвис-Джонс был в комнате Джой ранее в тот день – а из показаний Гоувана следует, что был, – чего ты добьешься, представив его волосок или волокно от его пиджака? Кроме того, ты и сам прекрасно знаешь, что картина преступления была искажена, поскольку тело унесли, и это будет известно каждому адвокату. Насколько я понимаю, мы постоянно возвращаемся к мотиву. Улики у нас неважнецкие. Только мотив даст им силу.

– Поэтому я и еду завтра в Хэмпстед, в кварти Джой Синклер. У меня такое чувство, что недостающие детали все там, ждут, когда их сложат вместе.

Услышав это заявление, Барбара остолбенела. Пока никак нельзя было уезжать…

– А как же Гоуван, сэр? Вы забыли, что он пытало нам сказать? Что кого-то не видел. А единственный человек, которого, по его показаниям, он прошлой ночью видел, – это Рис Дэвис-Джонс. Вы не думаете что он хотел изменить свои показания?

– Он не закончил предложения, Хейверс, – ответил Линли. – Он сказал два слова – «не видел». Не видел кого? Не видел что? Дэвис-Джонса? Коньяк, который тот, предположительно, нес? Он ожидал увидеть в его руках какой-нибудь предмет, потому что он вышел из библиотеки. Он ожидал увидеть бутылку. Или книгу. А если он обознался? Что, если позднее он сообразил, что то, что он видел, было не книгой, а орудием убийства?

– А что, если он вообще не видел Дэвис-Джонса и именно это пытался нам сказать? Или видел кого-то другого, специально пытавшегося подделаться под Дэвис-Джонса, возможно, в его пальто? Это мог быть кто угодно.

Линли резко встал.

– Почему вы так упорно стараетесь доказать невиновность этого человека?

По его резкому тону Барбара поняла, что угадала направление его мыслей. Но она тоже умела при случае бросить вызов.

– А почему вы так упорно стараетесь доказать его виновность?

Линли собрал вещи Джой.

– Я ищу улики, Хейверс. Это моя работа. И я верю, что улики обнаружатся в Хэмпстеде. Будьте готовы к половине девятого.

Он направился к двери. Барбара устремила на Сент-Джеймса умоляющий взгляд, молча призывая вмешаться, ибо знала, что сама она бессильна, что дружба куда более влиятельна, чем логика и свод правил, для процедуры полицейского расследования.

– Ты уверен, что следует завтра ехать в Лондон? – медленно спросил Сент-Джеймс. – Ведь предстоит дознание…