Умножающий печаль - Аркадий Вайнер

Серебровский смотрел на меня долго, с интересом, а раздумывал одно короткое мгновение. Потом твердо сказал:

– Нет. – Помолчал и добавил: – Уже не имею. Я чуть не встрял в это… Они играли через очень респектабельных лондонских посредников. Кузьмич, молодец, вовремя прокачал этот вопрос.

– Я надеюсь. Просто хочу сказать тебе, Саша, – там история довольно смрадная. Смотри поостерегись…

– Хорошо, Серега, спасибо, обязательно остерегусь. – Серебровский взял у крупье стопку фишек, заметив в его сторону: – Запиши на меня…

Лениво, не торопясь, он расставил в манеже рулетки фишки, на обороте которых было написано с лаконичным достоинством «$1.000», сказал мне своим зыбким недостоверным тоном: – На твое счастье ловлю удачу…

Крупье объявил:

– Ставок больше нет… – и запустил лихим броском шарик Долго крутился легкий бесшумный барабан, бронзовая вертушка бликовала, мимо недвижимых четырех карточных эмблем скакал шарик по лункам и бороздкам с черными и красными цифрами удачи – лживый угадчик уже предрешенной судьбы. Последний щелчок, тихое жужжание, и крупье сообщил:

– Двадцать два, черное, – и поставил золоченую фигурку на выигравшее поле, закрытое фишкой Серебровского. – Выигрыш – один к двадцати четырем.

Лопаточкой крупье придвинул стопку фишек к Серебровскому.

– Поздравляю! – восхитился я. – Блеск! Точный выстрел, казино наказано!

– Да! Хорошо бы только в другом месте…

– В смысле?

– Это – мой клуб…

КОТ БОЙКО: СЕКС-СИМВОЛЫ

Я лежал на тахте и мирно глазел телевизор, который с приглушенным звуком вел себя не так агрессивно-нахально, как обычно. Рядом со мной – слева на полу – стояла бутылка вискаря, которую я потихоньку пригубливал, а справа под боком так же тихонько лежала Лора и с упоением читала мемуары Андрона Кончаловского, который обстоятельно и очень тепло вспоминал, где, когда и при каких обстоятельствах он трахал разнообразных знаменитых и малоизвестных девушек.

Честно говоря, мне это ее занятие не нравилось – я опасался, что могу задремать, умиротворенный вискарем и притихшим теликом, а тут-то как раз распрекрасный Андрон выскочит из-под картонного переплета и ухряпает мою любимку.

На экране метался, пел и плясал какой-то разбитной парубок, этакий лихой рэп-звезда с Хрещатика. А мне он был чем-то симпатичен, он мне не мешал думать – его клип с пришибленным звуком был забавным мельканием цветовых пятен, которые в барах называют еще светомузыкой.

Лора оторвалась на миг от хронологии режиссерских оргазмов, взглянула на экран и засмеялась:

– Жив курилка! Это Богдан Лиходед. Его когда-то называли секс-символом России…

– Это – от недоедания… Случается!… Секс-символ! Это ж надо!… Секс-символ… – окончательно развеселился я. Сделал хороший, глубокий глоток и сообщил подруге:

– Вообще на почетное звание секс-символа страны тянул только один мужик. Я тебе говорил о нем – мой друг Харлампий Спиридоныч Фотокакис…

– А почему? Чем тянул? – оживилась, сразу отвлеклась от книжного неубедительного секса Лора. – Расскажи! Расскажи скорей…

– Э, подруга, такого не рассказать! Это надо было видеть… До форменного красавца мой друг Харлампий не дотягивал сантиметров двадцать росту, иначе говоря росту было в нем метр на коньках и в фетровой шляпе. Хотя шляп он не носил, а щеголял всегда в белой капитанской фуражке с крабом. Полный рот золотых зубов и шикарные английские усы. При этом было у него тугое, наливное пузцо и, конечно, отдельно стоящая откляченная задница…

– Что ты несешь, Кот! Довольно странная внешность для античного афериста – секс-символа. А?

– Против жизни не попрешь, подруга, – это чистая правда! Харлампий говорил: мне надо удержать женщину в первые три минуты. Удалось – все, игра сделана! Три минуты женщины его презрительно терпели, затем пять минут внимательно слушали, потом они хотели прожить с ним всю жизнь…

– А что же твой Фотокакис им говорил?

– Харлампий рассказывал им об их мечтах, он толковал им сны, он сеял в них надежды и растил радость… Он дарил один цветок, но обязательно со сказкой… Он читал им стихи якобы Аполлинера, которые придумывал на ходу.

Он заставил меня надеть все мои медали и регалии и прийти в детский сад…

– Зачем?

– Это был день рождения какого-то сопляка – сына воспитательницы из сада, и Фотокакис сделал ей из меня подарок – переливающуюся золотом елку. Маленькая девочка спросила у меня: «Дядя, а все эти красивые брошки – ваши?» Пришлось одну медальку отстегнуть ребенку…

Лора захохотала.

– Он ласкал своих баб так, будто завтра они могли умереть, – рассказывал я Лоре и чувствовал, как охватывает меня непонятный жар воспоминаний. А может быть, это был просто жар от выпитой малыми вкусными глотками выпивки. – Нет, не умирали они, конечно. Они его любили, но жизнь двигалась, и они просто расставались. Фотокакиса уже ждали старшие школьницы и пенсионерки. О нем грезили путаны и диссидентки. Харлампия со сладким вздохом вспоминали цыганки и инструкторши сельских райкомов… Вот что такое секс-символ, а не эти стрекозлы… Ясно?

– Ясно, – грустно сказала Лора. – Все, как всегда, наврал…

– Не понял вас, дремучая змея! Потрудитесь объясниться, ядовитая очковая леди!

– Никакого Фотокакиса не было. Никогда. Ты его выдумал. Это ты все про себя рассказывал…

– Не преувеличивай!

– Кот, я никогда не ревную тебя… Ни к кому… Ты – ничей. Ты никому не принадлежишь. Кроме одной…

Я напрягся:

– Что ты имеешь в виду?

– Не надо, Костя… Я видела ее… По телевизору… Вместе с твоим Серебровским… Извини, что я говорю об этом. Я подумала…

Я резко перебил ее:

– Никогда!… Прошу тебя никогда не говорить со мной о ней…

Я поймал себя на том, что противно, судорожно дышу, а голос запальчиво дребезжит. Вот срам-то какой! Совсем ты, сынок, распался. Взял себя в руки, весело сказал:

– Ее нет! Ты ошиблась. Она не с Серебровским… Уехала она… Эмигрировала вместе с Фотокакисом в Грецию. Открыли шашлычную в городе Эллада…

Живут-поживают, добра наживают. У них шестеро детей. Мальчики – гении, компьютерщики. А младшая дочка – хроменькая, бедняжка, играет на скрипке.

Как-то незаметно я вискарем насосался – в голове шумит. Как океан. Но не синий, прохладный, бездонный, с бордюром зеленых пальм по краям, а тот, серый, что шуршит, шоркает, шебаршит в морских раковинах, когда их прикладываешь к уху.

– Кот, любимый… – Лора держала меня за руку, тихо, мягко, как взволнованному ребенку, говорила: – Нет города Эллада… На той земле давно все вымерли…

– А мы – есть? Мы – живы?…

В Центре радиоразведки «Бетимпекса» Юрий Николаевич Павлюченко, именующий себя в миру Николаем Иванычем, говорит с нескрываемым раздражением шеф-оператору:

– Ну что за чушь? Какая еще свалка?

– За Хованским кладбищем, – невозмутимо отвечает оператор. – Саларьево называется… Полигон промышленных отходов…

– Твои люди ничего не перепутали?

– О чем вы говорите, Николай Иваныч? Взяты четкие пеленги, наши ребята оттуда звонили радиосигнал направленно получен с территории свалки.

– А они там внутри, на свалке, не успели оглядеться?

– Что же они там в темноте могут увидеть? Там мусорное царство, чужой и днем туда войдет – вряд ли выйдет… Прорва, закраина жизни… Мне менты говорили – там бомжи-людоеды, крысы – с собаку ростом…

– Ты мне зачем эти глупые враки рассказываешь? Ты меня что – пугаешь?! – Павлюченко грозно придвигается к оператору.

– Да что вы, Николай Иваныч! Я к тому, что ночь, темно – глаз выколи, там же помоечный город целый! Что там впотьмах разглядишь!

– Ты просто трусливый дурак! Готовь штурмовую команду, – подумав, говорит Павлюченко.

СЕРГЕЙ ОРДЫНЦЕВ: ОДА ДЕНЬГАМ

Обеденный зал в клубе был выдержан в любимых тонах нынешней российской элиты – темное дерево, матовый блеск зачерненного золота, багровый отсвет хрустящих скатертей. Дизайнер, молодец, не мучился дурью и не выдумывал велосипедов, а слямзил все – до последней медной кочерги у камина – оформление лондонского ресторана «Голден Оук», и этот самый золотой дуб прекрасно врос в наше лукоморье, а на его удобных кожаных ветвях сидели сейчас мы – прилично выпившая Русалка, бродячий Леший и чахнущий над златом Кощей. Только ученый Кот, так долго заводивший нам песни, так долго говоривший сказки, не ходил кругом нашего золотого дуба. Потому что нас охраняли тридцать витязей прекрасных, вышедших из ясных вод службы безопасности холдинга «РОСС и Я».

Был, надеюсь, русский дух. Наверное, в этом англизированном кабаке пахло Русью.

Ловкий чернявый официант, своей гибкой ласковой пластикой похожий на гея, переставил с сервировочной тележки на стол серебряную жаровню, под которой билось синее нервное пламя спиртовой горелки.