Островок счастья - Марина Полетика

– Спросил бы у меня, как, мол, оно на самом деле было, уважаемый Иван Александрович. Я бы все, честь по чести… А то понаписал! – ворчал Хлестаков-старший, пощипывая тощие бакенбарды, которыми он, судя по всему, весьма гордился. – И вовсе я не говорил ни про какой лабардан. Я и знать не знаю ни про какой лабардан.

– Просто черт знает, что такое, – охотно соглашался Хлестаков-младший, за неимением бакенбард пощипывая себя за мочку уха. – Приглуповат и без царя в голове – покорнейше благодарю господина сочинителя за такую характеристику. Обидно-с! А ведь все зависит от той стороны, с которой кто смотрит на вещь.

– А как ни смотри, – вдруг развеселился Хлестаков-старший. – Дурак ты был, братец, что то письмишко-то Тряпичкину намарал. Кабы не это, мы с Антоном Антоновичем быстрее бы поладили.

Тут в кабинет вошла Марья Антоновна, невысокая худенькая женщина с решительными манерами, которые выдавали железный характер, и младший Хлестаков исчез, как растворился. К своему всевозрастающему изумлению Павел узнал, что жизнь Хлестакова, благодаря дочке Городничего, не пожелавшей упустить хоть призрачный, но все же шанс вырваться из заштатного городишки в столицу, сложилась вполне успешно. Запанибрата со всеми министрами он, конечно, не стал, но под уверенным руководством Марьи Антоновны все же сделал карьеру в какой-то канцелярии. «А ведь и правда, – неожиданно подумал Павел, – всегда интересно было узнать, что стало с лжеревизором после того, как он сбежал из города…

Затем, вопреки опасениям, спектакль пошел своим чередом. Актеры почти не отступали от текста. Но то, что все роли играли женщины, заставляло услышать этот текст совершенно по-новому, прислушиваться, не пропуская ни слова, ни интонации. И ассоциации возникали совершенно другие, от школьного курса отличные. Актрисы не играли мужчин. Костюмы их были не мужскими и не женскими, потому что мундир – он и есть мундир, что называется, унисекс. Как и государственная должность не предусматривает деления на «м» и «ж», требуя от человека, занимающего то или иное кресло, бесполых честности, порядочности, сообразительности, изворотливости, ума или подлости… смотря по обстоятельствам.

И Павел, сам того не замечая, увлекся происходящим на сцене, да так, что забыл о времени. Когда закончился спектакль, он вместе со всеми долго отбивал ладони, кричал: «Браво!» – и улыбался Юле, которая, как ему показалось, несколько раз взглянула прямо на него. У нее это получилось свысока, и Павел имел все основания подозревать, что не разница в уровнях сцены и партера была этому причиной.

Возникла дилемма: идти поздравлять за кулисы или удовлетвориться громким аханьем, когда из-за кулис вынесли его букеты? Не пойти и не поздравить было бы невежливо, тем более что приходилось признать: Юля выиграла несуществующий спор, а проигрывать надо уметь. Но пойти – означало сделать вид, что у него отшибло память, и он совершенно не помнит, как на спектакль просили денег, а он, идиот, прочитал им нотацию.

Но пока Павел колебался, занавес закрылся, все потянулись к выходу, а его подхватили под руку знакомые и, хотя он слегка упирался для порядка и бормотал про занятость, втянули-таки за кулисы. Но на сцену, где все целовались, обнимались и поздравляли друг друга, он на этот раз все же не пошел – это был чужой праздник.

В кафе дворца накрыли столы, туда и подходили понемногу все, кому полагалось присутствовать. Некоторое время спустя, переодевшись и смыв грим, стали спускаться из гримерок усталые и довольные актеры.

– Ну надо же, и мэр притащился, не постыдился, – вполголоса проговорил кто-то у Павла за спиной, когда он примерялся к бутербродам, стремительно исчезавшим с тарелок.

Он оглянулся – говорила актриса, игравшая в паре с Сашей не то Добчинскую, не то Бобчинскую, Павел так и не разобрал, где кто. Лицо ее было Павлу знакомо еще и потому, что он периодически видел ее по местному телевидению, где она читала прогноз погоды. Точнее, не лицо, на него Павел не обратил особого внимания, как, собственно, и на погоду, так, отметил мимоходом, что лицо хорошенькое, а погода, как обычно, дрянь, и все. Но фигура у нее была изумительная! Фея погоды это, несомненно, знала, поэтому то и дело без всякой необходимости поворачивалась в кадре так и сяк, демонстрируя бюст Анфисы Чеховой, талию Мэрилин Монро и застрахованную часть Дженифер Лопес. А все это в сумме создавало такие ошеломительно крутые и в то же время гармоничные изгибы, что Павел сразу вспоминал свою любимую горнолыжную трассу на одном из тихих альпийских курортов: вроде бы ничего особенного, а едешь – и дух захватывает! А потом вспоминаешь, и хочется вернуться…

– Ирина, Ирина Лаврова, – выждав паузу и отсканировав реакцию Павла, представилась актриса, рассматривая Павла сквозь пустой бокал.

На ней было надето обтягивающее платье, не скрывавшее ни единого сантиметра ее преимуществ. Восхищенный Павел успел заметить, что телевизор не мог вместить еще одного достоинства Ирины Лавровой – стройных ног, длине которых позавидовала бы кукла Барби. Судя по манерной интонации, реакция мужчины оказалась предсказуемой. Павел понял, что и дальнейший сценарий не будет отличаться оригинальностью. Если он этого захочет, разумеется. Отчего бы и нет? Ему надоели многозначительные взгляды кавказской пленницы, которые время от времени украдкой бросала на него Александра из-под своих умопомрачительно длинных и пушистых ресниц. Тем более что в последнее время взглядами все и ограничивалось, учитывая неотлучное и неотвязное присутствие супруга. К тому же задерживаться на фуршете, тем самым предоставляя Юле возможность наслаждаться своим превосходством, у него тоже не было особого желания. Как-нибудь потом, при случае, он скажет ей все положенные комплименты. А сейчас…

– Хотите еще шампанского? – усилием воли поднимая взгляд от обширного декольте, спросил он у Ирины.

– Отчего бы нет? – многозначительно глядя ему в глаза, вопросом на вопрос ответила Ирина – и в голосе слышались и вызов, и намек, и согласие.

Павел едва удержался от усмешки – ее представления о флирте и светских манерах были по-детски наивны. Как, впрочем, у большинства провинциальных (после Гоголя так и хотелось сказать уездных) дам.

– А давайте сбежим? – заговорщическим шепотом предложил он. – Я тут себя чувствую не в своей тарелке. Дома я обещаю вам шампанское. А вы будете моим гидом.

– Кем? – удивилась Ирина. – Вы меня на экскурсию приглашаете?

– Простите, я неточно выразился. Вы расскажете мне о театре. Я многого не понимаю, а мне очень хотелось бы разобраться, – прикинулся дурачком Павел. – Идет?