Пленный лев - Шарлотта Юнг

Ни тот, ни другой не смог выдержать взгляда короля. Перси опустил голову, как школьник, пойманный на месте преступления, а Малькольм от ужаса дрожал всем телом, и, вместе с тем, был глубоко оскорблен, что Генрих отнесся к нему, как к грабителю. Он находил, что этим подозрением тот нанес оскорбление всему роду Стюартов.

– От кого придется нам ждать великодушия и благородства, если такие молодые люди, как вы, хищными волками накидываются на добычу?

– Нам добыча и в голову не приходила, сир! Мы хотели только поймать изменников, – ответил Перси недовольным тоном.

– Перестаньте! Сказка эта не нова! И всегда один и тот же предлог для насилия и грабежа! Недаром же вчера вечером предупреждал я вас! Все вы, видно, на один покрой, когда дело коснется легкой наживы! Теперь вы оба отсрочили день посвящения вас в рыцари до того времени, когда научитесь не бесчестить себя подобными выходками!

– Не вам посвящать меня, сир! – ответил Малькольм запальчиво, но тут же спохватился и испугался собственных слов.

– Покорно благодарю! – ответил Генрих холодно.

Малькольм молча повернулся, и ускакал без оглядки, так что не видел, как бедный старик бросился к ногам короля, и стал объяснять ему горестное положение своей бедной дочери и внучат, умирающих с голоду. Он не видел также, как Перси сломя голову поскакал за доктором и провизией для несчастных.

Веселый ветреник, но добрый малый, Перси, подобно школьнику, взятому на месте преступления, и не думал оскорбляться наказанием; с Малькольмом же дело было иное: грубые выходки, в сущности, не были для него диковинкой, – кузены его не очень-то скупились на них, – но выходки эти никогда не выходили за пределы его семейного круга; теперь же ему пришлось получить незаслуженный, по его мнению, выговор от чужого короля, и это до того оскорбило его самолюбие, что он вообразил себя не только униженным в собственных глазах, но, что еще хуже, в глазах самой Эклермонды! Мысль эта приводила его в несказанное бешенство.

– Ба! Это ты, Малькольм! – вскричал король Джемс, входя в отведенную ему квартиру. – Верно ты потерялся в толпе? Я целый день не видал тебя.

– Меня оскорбили, сир, – ответил юноша. – Не будете ли вы столь милостивы дать мне разрешение отправиться к своим, сражаться во французской армии.

– Что? – вскричал Джемс. – Ты думаешь бегством смыть с себя оскорбление?

– Этого бы не было, если бы обидчик был равный мне в глазах света, сир.

– Да кто же затронул твою честь, глупый мальчишка?

– Король Генрих, сир. Он ударил меня кулаком, и по-свински обошелся со мной; вследствие этого, я не соглашусь съесть и крошки его хлеба, пока он не даст мне удовлетворения.

– Действительно, не много же этих крошек придется тебе съесть у него после подобных объяснений, – промолвил Джемс. – А, теперь я все понял! Ты, верно, вместе с Готспуром и другими накинулся на городских обывателей, а Генрих дал всем вам нагоняй, не разбирая ни звания, ни происхождения! Стыдно, Малькольм! Давно ли заверял ты всех и каждого о своем отвращении ко всякого рода грабежу.

– Я и не думал грабить… Но в том доме скрывались Арманьяки, а король и слушать не хотел…

– Потому что он наперед знал об этом вымысле. Спал что ли ты, когда он вчера вечером строго запрещал, под каким бы то ни было предлогом, употреблять насилие против жителей города, а если кто и вздумал бы, в свое оправдание, пустить в ход старую небылицу об измене, то чтобы немедленно поставлен был караул и уведомлен об этом один из капитанов? Ведь ты слышал, не правда ли?

– Всякий выговор от вас, сир, будет принят мной с покорностью; но только от вас. Ни от какого другого короля христианства! Еще менее позволю я угрожать отсрочкой дня посвящения моего в рыцари, – словно мне придется от него получить это достоинство!

– А я посвящу тебя только тогда, когда король Генрих простит Ральфа Перси, – ответил сухо Джемс. – Я считал тебя умнее, Малькольм. Под чьим знаменем находишься, тому и должен повиноваться. И я бы покорился Салисбери или Марчу, если бы они стояли во главе правления.

– В таком случае, сир, – сказал Малькольм, обидевшись, что король не берет его сторону, – я здесь не останусь более!

– Неужели! – вскричал сердито Джемс. – Вот что сталось из того скромного юноши, собиравшегося укрыться в монастыре от испорченности мира сего! Он покидает своего короля и родственника, чтобы на свободе грабить честных людей!

– Нет, сир, чтобы избавиться от оскорблений.

– Ты думаешь, что Жан де Букан всегда будет гладить тебя по шерсти? Ты видел, как Дуглас Черный был любезен со мной? И надеешься расположить его к себе своим умильным рыльцем! Малькольм, в качестве твоего повелителя и опекуна запрещаю тебе делать эту глупость, и повелеваю перестать злиться и строже исполнять свои обязанности. Что? Вот ты уже и зарыдал, глупый мальчишка! Куда девал ты свою энергию?

– Сир, сир! Что подумают обо мне мадемуазель де Люксембург и другие… если узнают, что я молча преклонил голову под рукой, меня ударившей?

– Она сочтет тебя за дерзкого и невоспитанного мальчишку, ни к чему не способного, если узнает, что ты перешел в лагерь низкородных для поддержания дурного дела единственно из-за того, что не захотел снести выговора и подчиниться дисциплине.

В эту минуту в голове Малькольма промелькнула мысль, что, конечно, король не отнесся бы так легко к этому делу, если бы оно несло в себе печать смертельной обиды, как он это вообразил сначала; мысль эта сильно успокоила его, потому что для него крайне прискорбно бы было разлучиться с Джемсом и присоединиться к партии, враждовавшей с друзьями Эклермонды, о чем он никогда и не подумал бы, будь он в нормальном состоянии духа.

– Но моя честь, сир!.. – проговорил он таким тоном, что Джемс тотчас же его понял.

– О! Что касается твоей чести, тебе не о чем беспокоиться; последний рыцарь армии мог бы равным образом поступить в отношении тебя, ничуть не запятнав ее. Но, глупый мальчишка, неужели ты думаешь, я остался бы так спокоен, если бы твоя честь была в чем-нибудь затронута?

Малькольм вздохнул свободнее и промолвил:

– Я не покину вас, сир, только в том случае, если вы дадите мне слово, что моя честь не пострадает от этого…

Джемс разразился смехом.

– Можно было бы выразиться немного полюбезнее, прекрасный кузен мой! Впрочем, и за это тебе большое спасибо!

Малькольм, пристыженный и обиженный этим саркастическим тоном, замолчал и через минуту воскликнул:

– А если история эта дойдет до слуха Туренского епископа?

Джемс снова засмеялся.

– Может и не дойдет; а если и дойдет, то он все это примет, как необходимый урок юному сквайру.