Пленный лев - Шарлотта Юнг

«Свет мира! – повторял он себе. – Не есть ли эта девушка осуществление той грации и лучезарной красоты, коими освещается поэтическая идея о рыцарстве!»

ГЛАВА VIII

Взятие Мо

Майское солнце освещало своими яркими лучами окрестности Мо, в то время, как из самого города, изнуренного продолжительным голодом, выходила депутация для переговоров о мире с английским королем Генрихом V. Осада кончилась, – продолжалась она около семи месяцев.

Генрих не имел обыкновения принимать строгие меры в отношении покоренных городов, но на этот раз он настоятельно потребовал выдачи ему предводителя разбойничьих шаек, Воруса, и двух главных его помощников для достойного по их делам наказания. Воины, с честью сражавшиеся за дофина, должны были внести за себя выкуп, как военнопленные – дано было обещание не притеснять обывателей города, если те согласятся дать присягу в верности королю Генриху, как регенту Карла VI, и признают его наследником короны Франции.

Депутаты согласились на все предложенные условия, и следующий день назначен был для сдачи города.

Оставалось устранить самое главное затруднение, испытанное, впрочем, Генрихом при сдаче Гарфлера, Руана и других городов – удержать собственных солдат от грабежа, считавшими это законным правом победителя, неприятеля – естественной добычей, а все невзгоды, испытанные при осаде укрепления – как предлог для варварских злодеяний. Время губительно действовало на английское войско, сделавшееся теперь одним лишь скопищем наемных авантюристов, и потому дух хищничества и непокорности овладевал им все более и более.

Генрих провел весь вечер в раздумьях о способе преодолеть это зло. Выло трудно, почти невозможно предотвратить грабеж, способный не только запятнать его королевскую честь, но и посрамить весь род человеческий, и он, бросив взгляд на прошедшее, вспомнил о той беззаботной веселости, с которой торжественно въезжал в Гарфлер, и чувство это приписывал одной лишь неопытности и легкомыслию юности.

Сделав все нужные распоряжения, английский монарх, в полном вооружении, с лисьим хвостом на нашлемнике, торжественно прошелся по торговой площади Мо, и остановившись у большого вяза, принял ключи города. Затем ему от имени Карла VI поднесли меч, и бургомистр поцеловал его руку; наконец, в заключении церемонии, Генрих с непоколебимой стойкостью присутствовал при казни разбойника Воруса и двух его сообщников. Их медленно, в сопровождении священника, провели мимо него со связанными руками. Они должны были быть повешены. То были суровые и надменные люди: уста их не промолвили ни единой мольбы; они вешали на ветви этого самого дуба стольких путешественников, что, конечно, должны были и для себя ожидать подобной же участи.

Совершив правосудие, Генрих сел на коня и торжественно въехал в город. У него было обыкновение отправляться первым делом в главный собор покоренного им города, где должно было совершаться в его честь торжественное богослужение; но опыт прошедших событий подсказал ему, что в то самое время, когда он, обычно, совершал религиозный обряд, солдаты его бесчинствовали в городе, и теперь он решил для отвращения бесчинств поручить Джемсу занять его место в соборе, а самому незаметно пробраться через боковую дверь на городские улицы.

При громадном стечения народа торжественное шествие приблизилось к собору и вошло в главный вход.

– Послушай-ка, Малькольм, – сказал Ральф Перси молодому шотландцу, – в церкви будет такая давка, что мы непременно задохнемся. Объедем-ка лучше город, и посмотрим, как эти храбрые плуты могли так долго сопротивляться?

Малькольм последовал за приятелем без больших колебаний: его очень заняла толпа снующих взад и вперед людей. Весь город был в страшном волнении: солдаты с неистовыми криками требовали себе помещений, с неохотой отводимых обывателями; отказ же или сопротивление вызывали насилие, и, по мере того, как наши приятели продвигались вперед, народ приходил во все большее волнение, ругань солдат усиливалась, крики женщин делались пронзительнее, даже тогда, когда никто не прикасался ни к ним, ни к их имуществу.

Наконец, у одного дома, находящегося на возвышении, гам сделался еще оглушительнее, – видно было, что неистовство толпы дошло до последней степени.

– Эй! Что там такое? – вмешался Перси.

– Мессир! – вскричало несколько голосов разом. – Французы заколотили двери. А там укрывается шайка подлецов Арманьяков со своим золотом!

Затем послышались страшные крики:

– Долой мошенников! Вон, один выглянул в окно! Ломайте двери, жгите все! Это сам Варус со своим золотом! Измена!.. Измена!..

Молодые люди действительно поверили в спрятавшихся Арманьяков, – общее лихорадочное движение овладело ими, и они бросились к дому.

– Отоприте! Отоприте! – кричал Ральф. – Отоприте во имя короля Генриха!

Из окошка высунулся старик, и увидев юношей высшего сословия, сказал дрожащим голосом:

– Увы! Увы, господа! Попросите этих злых людей удалиться! Здесь никого нет, абсолютно никого… Одна только больная дочь моя!

– Слышите! – крикнул Малькольм. – С ним только больная дочь.

– Больная дочь!.. – загалдела толпа. – Старый обманщик! А вот соседний медник уверяет, что у него укрывается здесь дюжина Арманьяков и спрятано золото Варуса. Долой предателя! Дайте огня!

Град ударов посыпался в дверь, были принесены зажженные факелы и передавались над головами возбужденной толпы среди невообразимых криков, ругани, рычаний. Малькольм с Ральфом, раздраженные предполагаемой изменой, стояли в первых рядах и так оглушительно бранились, стучали и кричали: «Где Арманьяки? Долой изменников!» что не заметили, как вся толпа внезапно стихла. Сильная рука опустилась на плечо Малькольма, и раздался звучный голос:

– Срам! Срам! Что? И вы тоже!..

– Сир, здесь укрываются изменники! – ответил Перси в свое оправдание.

– А если бы и так?.. Назад, негодяи! Иди сюда Фицбах! Позаботься, чтобы эти разбойники вернулись в лагерь, и чтобы отдали свое оружие. Разойдитесь! Эй, вы коршуны! Очистите место, оставьте дверь!

Генрих рукой указывал на дверь, и стихнувшие солдаты, озадаченные, приниженные, молча отступили.

Тишина заменила шум, и на несколько минут водворилось глубокое молчание. Генрих стоял опершись на меч, грудь его вздымалась, дыхание было ускорено.

Последняя зима так расстроила его организм, что теперь, от сильного ли волнения или быстрой езды, он задыхался и не мог произнести ни одного слова, и только бросал молниеносные взгляды, приковывающие к месту обоих юношей.

Ни тот, ни другой не смог выдержать взгляда короля. Перси опустил голову, как школьник, пойманный на месте преступления, а Малькольм от ужаса дрожал всем телом, и, вместе с тем, был глубоко оскорблен, что Генрих отнесся к нему, как к грабителю. Он находил, что этим подозрением тот нанес оскорбление всему роду Стюартов.