Жизнь - капля в море - Алексей Станиславович Елисеев

и более совершенной, а с другой — лучше, чем кто-либо, понимает, что в каждом нововведении вероятны подводные камни и последствия от встречи с ними могут быть очень тяжелыми. И нельзя в открытую высказывать никаких сомнений — иначе полет не состоится. Государственная комиссия принимает решение об осуществлении полета только в том случае, если все ответственные лица с уверенностью доложили о полной готовности. Хотя каждый член комиссии при этом знает, что уверенность эта внешняя. Настанет время полета, и каждый главный конструктор будет волноваться, как никто другой.

Решения комиссии формулировались очень аккуратно. В них никогда нельзя было прочесть констатации того, что комиссия считает принятые меры правильными и достаточными. В них принималось к сведению заявление главного конструктора, что меры являются таковыми. Была и еще одна, невидимая для многих членов комиссии, особенность этих решений. Председатель Государственной комиссии всегда заранее знал, какой готовится доклад, и еще до начала заседания звонил в ЦК КПСС и советовался, какое решение следует принять. А дальше он действовал в соответствии с достигнутой договоренностью. И я бы не сказал, что это была плохая практика. Промышленность всегда рвалась вперед, а партийная власть, опасаясь негативных политических последствий в случае неудачи, охлаждала этот пыл. В результате достигался приемлемый компромисс.

На этот раз, несмотря на уверенный доклад Мнацаканяна, Государственная комиссия пришла к заключению, что согласиться на автоматическое сближение с пилотом на борту рискованно. Было принято решение о проведении доработок и повторном запуске двух беспилотных кораблей.

Конечно, мы расстроились. Наши полеты опять откладывались. Но изменить ничего было нельзя. Нам оставалось повторять пройденное… Опять потянулись дни, недели, месяцы тренировок…

И тут стряслась беда.

Не стало Юры

27 марта 1968 года. Ничто не предвещало плохих вестей в этот день. У нас были очередные занятия на тренажерах, многие улетели в Киржач прыгать с парашютами. Гагарин, я видел, зачем-то утром забежал к себе в кабинет, наверное, что-то подписать, и уехал на Чкаловскую на полеты. Все шло как обычно.

Вдруг часа через два после начала тренировки методист нам говорит:

— Ребята, самолет Гагарина пропал со связи.

— Как пропал со связи?

— Шел на аэродром, потом вдруг стал отворачивать. Руководитель полета запрашивал — ответов не получил. Потом самолет исчез с экранов.

— Когда это было?

— Почти час назад.

— Может, «сел на вынужденную»?

— Не знаю. Связь прервалась, когда самолет был в воздухе.

— Никто не катапультировался?

— Неизвестно. С Земли много раз повторяли команду катапультироваться, но никаких сообщений с борта не поступало.

— Кто с Юрой был?

— Серегин.

— Где их последний раз видели?

— Точно не знаю. Где-то недалеко от Киржача.

Мы бросили тренировку, пошли в профилакторий ждать сообщений. Прошел час, другой — молчание. Настроение жуткое. В голове не укладывалось, что с Гагариным что-то может случиться. А еще рядом с ним Серегин — самый опытный летчик в полку. Он должен был проверить технику пилотирования Юры, чтобы дать разрешение на его следующий самостоятельный вылет на одноместном истребителе. Самолет для второго полета был уже заправлен и ждал своей очереди. Нет, что-то не то. В зоне Юра отработал прекрасно, оставалось прийти на аэродром и сесть. Если какая-то авария, они могли катапультироваться. Высоты хватило бы… Но время шло, а сообщений не поступало… Потом вдруг передали, что увидели воронку в лесу, высадили группу. Это уже плохо. Стали ждать сообщений от группы. Передавали чертовски редко — боялись ошибиться. Часа через два позвонили и сказали, что самолет наш и обе катапульты на месте. Надежд почти не осталось. Покинуть этот самолет без катапульты практически невозможно. Вскоре приехали ребята из Киржача, им отменили прыжки и сразу увезли оттуда. Никаких подробностей они не знали. Остались ждать вместе с нами. Никто ничего вслух не решался предположить. Поступающие сообщения оставляли все меньше и меньше надежд. Сначала передали, что нашли планшет Гагарина. Мы знали, что Юра пристегивал его к ноге выше колена и снимать бы в аварийной ситуации не стал. Потом нашли разбросанные по деревьям мелкие кусочки человеческой ткани. Кому они принадлежали — определить на месте было невозможно. Позже нашли кусочек сетчатой майки — это юрина майка. А вечером у медиков появились бесспорные свидетельства того, что погибли оба.

Долго потом работала комиссия над выяснением причин катастрофы, много выдвигалось и проверялось всяких версий, но к окончательному выводу она так и не пришла. Мне показалась наиболее правдоподобной гипотеза, высказанная Анохиным. Он сам неоднократно бывал в авариях и участвовал в расследовании многих катастроф. По его мнению, могло получиться так, что, находясь в облаках, а облачность в тот день была сплошная и низкая, экипаж сделал маневр, в результате которого, как выразился Анохин, «рассыпались стрелки». Он имел в виду, что показания всех приборов сразу изменились. Ориентироваться по ним стало трудно. Внешние ориентиры тоже не были видны. Экипаж мог начать «собирать стрелки», то есть выполнять новые маневры, после которых показания приборов было бы легко осмысливать, и за это время самолет потерял высоту. А когда вышли из облаков, то увидели, что земля рядом и самолет идет круто вниз. Катапультироваться было уже поздно. Летчики попытались выйти из пикирования, но и это было невозможно. Опрос свидетелей падения и анализ остатков самолета подтверждали, что до самого касания земли летчики пытались остановить падение. На мой вопрос, почему же они не вели связь, Анохин ответил: «В таких острых ситуациях экипаж почти никогда не ведет связи. Тут все решают доли секунд».

Тогда никто не мог ни подтвердить, ни опровергнуть эту гипотезу. Она была предложена умозрительно, из общих соображений, и обойдена молчанием из-за отсутствия каких-либо подтверждающих фактов. Члены комиссии очень уважали Гагарина и Серегина и считали недопустимым при отсутствии доказательств говорить о наличии связи между причинами катастрофы и техникой пилотирования. Наверное, они поступали правильно.

Известие о гибели потрясло и, казалось, взволновало весь мир. Люди недоумевали: почему его не уберегли? почему ему разрешили летать? Законные вопросы. Но тем, кто его знал, было ясно, что запретить летать ему было невозможно. Юра хотел нормально жить. Он не собирался стать музейным экспонатом. Да, он рисковал и ему не повезло. Очень жаль! Но зато в памяти всех он остался Юрием Гагариным — живым, веселым, честным и мужественным. Для космонавтов он был настоящим кумиром. Он первым полетел в космос и на себе проверил, можно ли туда летать. Мы лишились человека, которого очень уважали и общением с которым очень дорожили.

Опять тяжелые дни проводов. Миллионы скорбящих людей. Убитая горем