Охота на охотников - Валерий Поволяев

И эта туда же! Каукалов враждебно глянул на Новеллу Петровну, отвернулся к стенке. Внутри ничего, кроме усталости и одуряюще глубокой, в которую опасно было заглядывать, пустоты, не было. Только усталость да пустота. Он вздохнул.

- Ты не заболел, случаем?

- Нет, не заболел.

Ничего не добившись от сына, Новелла Петровна беззвучно исчезла. Каукалов перевернулся на спину, помял пальцами виски, потом затылок, судорожно вздохнул - ощущение загнанности, некой приближающейся опасности не проходило. Каукалов придвинул к себе телефон - новенький, недавно купленный "панасоник", набрал Илюшкин номер.

Аронов отозвался сразу же, словно специально ждал звонка.

- Из дома пока никуда не выходи, - приказал ему Каукалов, - дед звонил, специально предупредил.

- Что, плохи наши дела? - Голос у Илюшки упал.

- Не так уж плохи, но и хорошего ничего нет, - уклончиво ответил Каукалов. - Как там насчет баб-с? - сменил он тему.

- Надо бы сбегать кое-куда, да вот видишь - ты запретил...

- А по телефону нельзя?

- По телефону не то, тут нужно личное общение... На примете есть четыре штуки.

- Штуки! - Каукалов хмыкнул, настроение у него потихоньку поползло вверх.

- Весьма достойные девочки. Из нашей же школы. Как и договаривались.

- Я их знаю?

- Наверное. В школе, во всяком случае, видел их.

- И живут, конечно же, неподалеку?

- Неподалеку. В нашей школе, ты знаешь, народ из Чертанова не учится. И из Митина тоже.

- В общем, пару дней посиди дома, а потом, думаю, можно будет выскочить.

В ответ Аронов пробормотал что-то невнятное, Каукалову уже не хотелось слушать напарника, и он бросил коротко и резко: "Ну бывай!"

В Лиозно несколько дней шли дожди - затяжные, угрюмые, по-настоящему осенние. Хотя сам городок Лиозно, как считал Леонтий Рогожкин, - это таинственный остров в море, живой благоухающий оазис посреди пустыни, и если по всей Белоруссии идут дожди, то тут обязательно сухо, дожди бывают здесь только тогда, когда вся Белоруссия уже находится под водой... Такой это был город, Лиозно.

В Белоруссию приходит холод, земля начинает кряхтеть под натиском морозов, а в Лиозно ещё тепло. Непогода, морозы, хлябь - все противное, простудное приходило сюда в последнюю очередь.

В обвальный, будто в тропиках, мутный дождь Михаил Рогожкин отбывал с колонной "длинномеров" в Москву - срочно перебрасывали в одну из частных российских контор линию по производству джема из яблок, пустую посуду с заранее наклеенными на неё аппетитными заморскими этикетками, крышки и картонную тару.

В Москву шел караван из семи фур, каждой машине старший каравана мрачный, молчаливый водитель первого класса Стефанович - отвел свое место, и велел этого места держаться, и, вообще, "из-за спины батька не высовываться, первым через плетень не прыгать, и головное место в колонне не занимать, если на то не будет особого распоряжения..."

Себе под сиденье Стефанович демонстративно, при всех, положил автомат Калашникова - самое надежное оружие, какое может быть у дальнобойщика. Стефанович не боялся, что автомат найдут при каком-нибудь дорожном обыске по совместительству он числился консультантом в одной охранной структуре и имел на автомат документы.

- На дорогах ныне шалят, - пробормотал негромко - Стефанович вообще не любил повышать голос - и поиграл крупными твердыми желваками, делающими его физиономию широкой, как у профессионального едока. Отер дождевую мокреть со щек. - А с шалунами надо уметь играть в их игры. С помощью соответствующих музыкальных инструментов, изобретенных товарищами Калашниковым, Токаревым, Макаровым, Стечкиным...

- И другими замечательными людьми, - добавил Рогожкин.

Дождь продолжал лить, и, судя по всему, просвета не предвиделось.

Стефанович запоздало кивнул, соглашаясь с Рогожкиным, глянул на низкие тяжелые облака, застегнул молнию на кожаной куртке и скомандовал:

- Сядем, хлопцы!

Рогожкина провожала Настя, она прибежала в последний момент, вымокшая насквозь, молча протянула Рогожкину пакеты с домашней снедью.

Рогожкин засуетился, пытаясь скрыть охватившую его радость. Честно говоря, он не ожидал, что Настя придет проводить его, да ещё с таким роскошным "тормозком". Он неловко топтался на месте, моргал благодарно и наконец спросил неожиданно глупо:

- Это мне?

Ну будто бы пакеты могли предназначаться Стефановичу или смешливому малютке Шушкевичу, которого в честь его однофамильца, предоставившего хату в Беловежской пуще для развала Советского Союза, окрестили Базедовым...

Настя не ответила. Молча поправила на Рогожкине задравшийся воротник куртки, тронула пальцем пуговицу на нагрудном кармане, отступила на шаг, словно бы желала удостовериться со стороны, что все в порядке. У Рогожкина тревожно и сильно заколотилось сердце. Он потерянно улыбнулся и шагнул к Насте, но она предупреждающе подняла руку: не надо!

В это время Шушкевич закричал: "Рогожкин, стань в строй!" Рогожкин в ответ недовольно дернул плечом, а Настя произнесла ровно, буднично:

- Ну, вот и все. Возвращайся скорее!

Рогожкин нехотя направился к своей машине.

Через десять минут колонна тяжелых фур, грохоча моторами, будто танковый батальон, идущий в атаку, трубно стреляя выхлопами и рассекая вал дождя, выехала из города.

Возглавлял караван Стефанович, его мощный грузовик пластал колесами пространство, заставлял испуганно вздрагивать землю, ветром сметал с дороги куски грязи, камни, тряпье, прочий сор. Стефанович, мрачный и сосредоточенный, поглядывал в боковое, далеко откинутое на кронштейне зеркало, следил за дорогой, за тем, что происходило сзади. В частности, присматривался к новому водителю Рогожкину: как тот покажет себя в дороге?

Рогожкин шел в центре колонны, машину вел уверенно, держался, как привязанный, кузова фуры, идущей впереди, не приближаясь к ней ближе, чем на пятнадцать метров, что говорило об опыте, - Стефанович, оценив нового водителя, одобрительно кивнул. Взял с панели рацию, вызвал машину, следующую за ним: "Проверка связи!", потом соединился по очереди со всеми фурами колонны.

Связь работала безупречно. Стефанович вновь удовлетворенно кивнул и прибавил скорость. Красная стрелка спидометра, нервно подрагивая, достигла отметки "сто двадцать" и застыла на ней.

Колонна, грохоча, мчалась в Москву, в бывшую столицу бывшего государства. Иногда Стефанович выходил на связь, проверял, как там его подопечные водители - все было в порядке.

А Рогожкин всю дорогу, до самой Москвы, думал о Насте, улыбался размягченно, соображал, какой же подарок он купит ей в Белокаменной, и удивленно спрашивал себя: почему же суматошная жизнь-злодейка не познакомила его с Настей раньше? Вот уж действительно злодейка...

После Москвы, он знал, по плану - поездка за грузом в Италию, затем опять в Москву, потом на Урал, в город Екатеринбург, оттуда в Болгарию, а из Болгарии вновь рейс в Москву. Скорее, это будет "томатный" рейс. А может, какой-нибудь еще.

И всего лишь три, максимум четыре дня займет в этом плотном графике маленький уютный городок Лиозно. Больше Стефанович отдохнуть не даст. Пока есть работа - надо работать.

Владимир Левченко пролежал в больнице четыре дня. Его поместили в перенаселенную, с грязными стенами палату, где, кроме шести коек, стояли ещё три раскладушки. Левченко оказался слишком уж необычным больным - не каждого из здешних доходяг бандиты привязывали веревками к дереву, оставляя на съедение лесным зверям, поэтому его уложили на широкую, старого образца, кровать, украшенную двумя рычагами, с помощью которых можно было поднимать и опускать одну половинку кровати.

Сутки Левченко проспал - после успокоительного укола погрузился в муторное бесцветное забытье, будто попал в густой туман, и поплыл в этом тумане, поплыл - так и пропутешествовал, не видя ничего и не ощущая берегов, потом очнулся, приподнялся на постели:

- Где я?

Видок у него был ещё тот: темная трескучая щетина, превратившая Левченко в беспощадного абрека, черные провалы под глазами, распухший нос и отвисший подбородок.

И - боль. Боль во всем теле. Каждая мышца ныла, источала слезы...

- Где я? - вновь ошалело спросил Левченко.

На соседней кровати, - это была скрипучая раскладушка с продавленным алюминиевым каркасом, - зашевелился лохматый, рыжий, как огонь, мужик:

- В заднице! Не мешай спать!

Рыжий спал, хотя за окном был день - ненастный, туманный, с пороховым угрюмым небом и многослойным машинным гулом, доносящимся из-за деревьев. Левченко обессиленно опустил голову на подушку. Он находился в том состоянии, когда человек не помнит абсолютно ничего - ни имени своего, ни города, в котором живет, ни прошлого, ни настоящего, ни друзей, ни недругов...

Но потом словно бы что-то включается - щелкает некий механизм и из клубящегося темного тумана проступают светлые пятна, и вместе с ними некое осознание жизни, вырисовывается сама реальность.