Охота на охотников - Валерий Поволяев

Новелла Петровна гордилась сыном: мало того что внимательный, заботливый, ещё и работу нашел себе по душе. Впрочем, что это за работа, Женька не рассказывал - больше отмалчивался, но Новелла Петровна, женщина опытная, глаз имеет острый - сразу видно, что работа эта достойная, и Женька исполняет её хорошо. Иначе бы не приносил домой столько денег.

Иногда она подходила к сыну, гладила его по голове.

- Кормилец ты мой, поилец ты мой... Любая мать может гордиться таким сыном. А я горжусь вдвойне. - Голос у Новеллы Петровны был умильным, размягченным.

Сын отстраненно и холодно смотрел мимо матери и молчал.

После операции с фурой они с Ароновым легли на дно. Первое время, примерно неделю, Ольга Николаевна им велела вообще нигде не появляться, сидеть дома, делать вид, что гриппуют, а потом можно будет потихоньку выбираться и на свет божий. С оглядочкой, конечно.

За неделю Ольга Николаевна соберет полную информацию по поводу фуры все, что поступит на стол к министру внутренних дел, поступит на стол и к Ольге Николаевне.

- Меня от министра отделяет лишь тонкая перегородка, - проговорилась как-то Ольга Николаевна после очередного бурного секса с Каукаловым, она иронично улыбнулась, лицо у неё сделалось тонким, хищным, в подглазьях образовалась синева, - он читает те же бумаги, что и я. Хотя кабинеты у нас разные.

У Каукалова от этих слов по коже побежал неприятный колючий холодок: если Ольга Николаевна находится на короткой ноге с могущественным министром, то что для неё разные людишки типа Каукалова с Ароновым, тьфу! - разотрет подошвой сапожка, и нет ни его, ни Илюшки. Он ощутил опасность - ну будто бы зимний ветер ударил в лицо, от него защипало глаза, защипало ноздри, Каукалов невольно сгорбился, вжал голову в плечи. Выругался про себя.

Через несколько дней ему позвонил старик Арнаутов.

- Ну что, мурашики по коже не бегают? - спросил он весело.

- С чего бы это? - Каукалов отвел в сторону телефонную трубку слишком уж громко звучал в ней дребезжащий арнаутовский голос, от него даже зачесались зубы. Вопрос Арнаутова его не насторожил, хотя насторожить должен был бы. - Не бегают и бегать не думают.

- Крестничка вашего, калининградского шофера, в лесу нашли два бомжонка и отвязали от дерева.

- Да вы что-о? - протянул Каукалов изумленно. Ощутил, как внутри у него все упало.

- Ничего. Что есть, то есть.

- Жаль, я не прикончил его. Надо было бы прикончить.

- Теперь уже поздно. Пока я вас с еврейчиком отбил, а дальше будет видно. Вообще у нас с такими вещами строго.

- Ну и дела-а, - ошеломленно проговорил Каукалов. - Как сажа бела. Кто же мог предположить, что этого лоха найдут какие-то рваные бродяги? Это ведь как кирпич на голову... И где он сейчас?

- В больнице.

- А достать его оттуда никак нельзя?

В трубке было слышно, как вздохнул старик Арнаутов. Звук был очень громким.

- А зачем?

- Ну-у-у... - Каукалов красноречиво цикнул губами, звук получился чистый, жесткий, добавлять к нему что-либо не надо было - и без того все понятно.

- Дорогая операция. Только за твой счет.

- Пусть будет за мой. Раз я допустил оплошность...

- В следующий раз так и поступим. А пока не надо. пока я за тебя поручился. В первый раз прощается, но-о... В общем, больше таких ошибок не совершай.

- Во второй раз, можете быть уверены, такого не случится. Гарантирую.

- Вот-вот! - Старик Арнаутов одобрительно хмыкнул: это хорошо, что Женька Каукалов гарантирует. Раз гарантирует - значит, берет на себя ответственность. А вообще старик Арнаутов прекрасно понимал, что за промахи Каукалова могут спросить с него: ведь он привел в структуру этих двух парней... Он. Значит, и спрос с него. - Гарантируй, гарантируй...

Веселые нотки в дребезжащем голосе Арнаутова не исчезли, наоборот усилились. Он стал говорить о том, как важно бывает выбрать верную линию поведения, важнее может быть, наверное, только валютный счет в банке.

- А что нам прикажете делать дальше? - обрывая нравоучительные всхлипы старика, спросил Каукалов.

- А ты, Жека, хам, - сказал после паузы Арнаутов.

- Извините, - покаянно произнес Каукалов.

- Надо ещё немного отлежаться, осмотреться, выждать, а там волны, глядишь, всю пену и смоют.

Конечно, такая линия поведения - самая верная, с этим Каукалов был согласен.

- И ещё надо с Олечкой Николаевной посоветоваться, - сказал старик Арнаутов в заключение, - как она повелит - так и поступим. Что касается меня - я бы поднялся и мотанул куда-нибудь на отдых. В какую-нибудь страну Тьмутараканию, где есть солнце и море. Но это считаю только я - я-я, старик Арнаутов повысил голос, - а Олечка Николаевна может считать по-другому... Поэтому надо посоветоваться...

М-да, неприятное известие принес дед. Повесив трубку, Каукалов подошел к окну, встал около занавески, оглядел двор: нет ли там чего подозрительного? Вдруг среди беззубых болтливых бабулек сидит некто в кожаном пальто и серой шляпе и ждет, когда Каукалов появится на улице.

Нет, среди дворовых бабулек ни кожаных пальто, ни серых служебных шляп не было. С другой стороны, бояться ему пока нечего. Москва - город огромный, отыскать в ней человека невозможно. Москва - это Москва. Даже если тот водитель и вооружит милицейских ищеек точными приметами его и Илюшки Аронова, пройдет уйма времени, прежде чем те нащупают хотя бы пару реальных кончиков и подберутся к Каукалову. Да к той поре Каукалов, если надо, будет находиться уже вне России.

Он позвонил Илюшке.

- Чем занят? Ничем? Тогда подгребай ко мне. У меня холодное пиво стоит в холодильнике, бутылочное. Целая коробка.

Илюшка появился через десять минут - рассеянный, с бледным помятым лицом, усталый.

- Ты чего? - Каукалов ощупал глазами напарника. - Будто под лошадь попал.

- Переспал, - вяло отозвался Аронов.

- С кем? - попытался пошутить Каукалов.

- Если бы было с кем - ты бы меня таким не увидел. Просто переспал вместо восьми часов продрых почти сутки. Опух ото сна. Давай пиво!

Каукалов выставил на стол несколько бутылок, белый хлеб, масло, банку красной камчатской икры, плоский пластиковый пакет с аппетитно нарезанной осетриной. Аронов взял пакет в руки, близоруко поднес к глазам, хотя не был близоруким: видать, действительно здорово переспал.

- Пишут, что рыба - астраханская, а на самом деле - какая-нибудь бакинская, пахнущая нефтью, либо махачкалинская, со свинцовой крошкой, политая кровью пограничников.

- Плевать, чья она и с чем... Главное, чтобы вкусная была.

- И без червей, - добавил Аронов.

- Знаешь, что произошло? - поймав влажный, сделавшийся испуганным, взгляд Илюшки, Каукалов рассказал о звонке старика Арнаутова.

Бледное Илюшкино лицо задрожало, он притиснул к губам ладонь, отвел повлажневшие глаза и едва слышно выругался:

- В-вот черт! - Затем простудно шмыгнул носом. - А если нас найдут?

- Да ты что! - Каукалов взял со стола бутылку пива, сколупнул с неё железную пробку-нахлобучку. - Хочешь покажу, как у нас в армии деды-умельцы пили водку?

- Ну!

- Делали это очень просто, - Каукалов раскрутил в руке бутылку пива, потом, присосавшись ртом к горлышку, резко приподнял донышко, раскрученное пиво разом, будто сверло, вошло Каукалову в горло и громко забулькало внутри. Лицо у него сделалось красным, глаза словно бы туманом подернулись. Он откашлялся. - Я еле-еле с пивом совладал, а они запросто справлялись с целым огнетушителем водки. - Он поднялся, достал из холодильника бутылку "смирновской", на которой было написано "Столовое вино № 21". - Будешь? В качестве довеска к пиву?

Аронов поежился:

- Боязно.

- Тебе чуть водки выпить боязно, а они по целой бутыли выдували - и ни в одном глазу. Пивом же - лакировали желудок. Чтобы запах изо рта шел не такой ядреный. - Каукалов выпил стопку водки, крякнул. - И как её пьют люди - не понимаю.

Лицо у него обмякло, покраснело, он взял вторую бутылку пива, бережно стер с её бока влажный туман, снова лихо и точно раскрутил и повторил аттракцион. Пиво ни на секунду не задержалось у него во рту, не застряло в горле - в тот же миг очутилось в желудке.

- А ты не опьянеешь? - спросил Аронов.

- Постараюсь не опьянеть.

- Что будем делать, Жека? - Глаза у Ильи повлажнели ещё больше, из коричневых, темно-кофейных превратились в черные. Каукалов глянул на напарника и буквально споткнулся об эти напряженные испуганные глаза. Вздохнул и отвел взгляд.

Подумал о том, что Илюшка не приспособлен к вещам, к которым приспособлен он сам, и за это его, пожалуй, не надо ругать: одним Бог дал одно, другим - другое. И если нет жестокости в характере, если в трудные минуты голос начинает плаксиво дрожать, руки противно трясутся, а глаза покрываются предательской влагой, в этот миг нет никакой Илюшкиной вины. В этом не вина его, а беда.

Каукалов почувствовал, что он виноват перед напарником. Виноват в том, что плохо думал о нем, костерил его и про себя и вслух и даже подумывал о том, что Илюшку надо убрать. А ведь Илюшка Аронов - это Илюшка Аронов. Друг школьного детства. Такого больше нет и не будет. Это - такое же прошлое Каукалова, как и Сашка Арнаутов - внук скользкого старика Арнаутова.