Блок № 2 - Нинни Хольмквист

— Я не хочу обременять других! — сказала она. — Я хочу быть такой же нужной обществу, как и другие, во всех смыслах, и я хочу, чтобы мой ребенок тоже был нужным обществу, чтобы он жил полноценной жизнью, чтобы его уважали и любили. И я хочу этого ребенка. Он уже существует, уже живет внутри меня. Значит, зачем-то он нужен! И даже если он родится слепым или глухим, он все равно останется ребенком. Человеком. А мы живем в демократическом обществе, и у меня есть право родить своего ребенка.

Но в конечном итоге Мелинда сделала аборт. У нее уже было двое здоровых детей, так что ее принадлежность к «нужным» не подвергалась сомнению.

В отличие от меня. И я была намерена родить и воспитать ребенка, каким бы он ни родился. Я хотела иметь семью. Я хотела жить с Юханнесом и нашим ребенком. Жить настоящей жизнью с человеком, которого люблю, делить с ним все горести и радости, заботиться в болезни и здравии, пока смерть не разлучит нас. И мне было плевать, во сколько это обойдется налогоплательщикам. Меня интересует только мой ребенок, моя семья, моя жизнь! Вот почему я заявила Петре, что никогда не пойду на аборт.

Но она, как оказалось, имела в виду совсем не аборт.

— Речь не об аборте, — сказала Петра. — Во всяком случае, пока мы не сделаем все анализы. Сейчас можно на ранней стадии определить, здоров ли ребенок, не так ли, Аманда?

Аманда кивнула.

— И мы должны воспользоваться представившейся возможностью следить за протеканием беременности у человека вашего возраста.

«Мы? — подумала я. — Кто это мы? Единственные, кого это касается, это мы с Юханнесом». Но я предпочла промолчать, чтобы они не подумали, что у меня истерика.

Петра снова начала говорить. Говорила она быстро, словно чтобы поскорее покончить с этим делом.

— Вы можете или отдать зародыш на трансплантацию, или выносить его и потом отдать на усыновление. Последнее, разумеется, предпочтительнее для ребенка, но болезненнее для вас, поэтому подумайте как следует. Что бы вы ни выбрали, получите полную информацию о реципиенте или о тех, кто усыновит ребенка, мы можем информировать вас о жизни ребенка в новой семье, если пожелаете.

У меня в буквальном смысле отвисла челюсть. Они что, с ума сошли? Я выпрямила спину, прокашлялась и сказала медленно и четко:

— Вы не понимаете. Я не собираюсь отдавать этого ребенка. Он мой. Мой и Юханнеса. Мы его родители, и мы не собираемся его отдавать. Мы ведь больше не «ненужные», не так ли? Теперь мы «нужные»!

— Нет, Доррит. Ваш ребенок — в лучшем случае — нужен. Вы продолжаете оставаться «ненужной», а что касается Юханнеса Альбю…

Она осеклась. Посмотрела на меня в ужасе. Я смутилась. Она меня боится? Я ничего не понимала. Она набрала в грудь воздуха и продолжила:

— Вы должны понять, Доррит. В вашем возрасте… вы не сможете стать нормальным родителем.

— Я ничем не хуже других родителей. Наоборот, в возрасте есть свои преимущества. У меня большой жизненный опыт. Во мне не осталось ни следа юношеского эгоизма и легкомыслия. Я могу заботиться о других. Я здоровая и сильная психически и физически. Недавно мне сказали, что моя физическая форма не хуже, чем у двадцатилетней.

— Дело не только в здоровье, — возразила Петра.

— Я этого и не утверждаю.

Петра была бледной, но шея и лицо покрылись красными пятнами. Она повернулась к Аманде за помощью. Но Аманда ничем не могла ей помочь. Она сидела молча, уставившись в бумаги на столе и не в силах посмотреть на нас. Петра снова повернулась ко мне:

— Для начала, человеческая жизнь не вечна. В течение нескольких столетий продолжительность жизни росла, но в последние десятилетия она остается прежней. Похоже, мы достигли предельного уровня естественной продолжительности жизни, а действие препаратов, призванных замедлить старение, сопряжено с таким высоким риском, что неизвестно, когда они смогут широко применяться. А что касается…

Я грубо ее перебила:

— Этот ребенок успеет вырасти до того, как мы с Юханнесом отбросим коньки.

Аманда подняла глаза, Петра открыла было рот, чтобы что-то сказать, но я продолжала:

— Может, мы и не увидим внуков, но, черт побери, мы успеем выполнить родительский долг и воспитать ребенка. Потому что хоть Юханнес и старше меня на тринадцать лет, он ничем не хуже любого тридцатилетнего.

Петра сидела белая как мел. Губы ее вытянулись в тонкую ниточку. Шея была покрыта красными пятнами, как от ожогов. Я истолковала это как панику властей предержащих, когда они чувствуют, что сила не на их стороне. Другими словами, я решила, что выиграла и что Петра уступит моему натиску и согласится с предъявленной аргументацией. Она снова умоляюще посмотрела на Аманду, но та отвела взгляд. Тогда Петра снова посмотрела на меня. Сглотнула и тихо, осторожно произнесла:

— Но, Доррит, вы думали о том, что все будут принимать вас за бабушку и дедушку ребенка? Ребенок будет чувствовать себя не таким, как все, отверженным. Его будут обижать. К тому же «ненужные» в качестве родителей — не лучший предмет подражания для ребенка.

— Не бывает ненужных родителей, Петра, — твердо заявила я. — «Ненужные» и родители — два несовместимых понятия.

— Печать «ненужных» никуда не денется, Доррит.

— Какая еще печать? Покажите мне эту печать! У меня нет никакой печати, — я начинала терять терпение.

— Вы не сможете стать хорошими родителями, — продолжала Петра дрожащим голосом, лицо ее было белее белого. — Вы…

Мне показалось, что она готова сдаться. Я откинулась на спинку стула, предоставив начальнице возможность высказаться. Но по мере того как она говорила, голос перестал дрожать и к ней снова вернулась былая уверенность.

— Вы стали бы обузой для ребенка, Доррит. Он бы стыдился вас. Конечно, это поразительно, что вам удалось зачать ребенка, и я восхищаюсь вашим мужеством, вашей готовностью выносить его. Разумеется, вам не надо будет его рожать — вам сделают кесарево сечение. Вас усыпят, и вы ничего не почувствуете. Власти вас отблагодарят. Вам предоставят особые льготы. Но — и это наш окончательный ответ — мы не позволим вам стать родителями этого ребенка. Это исключено. А что касается Юханнеса Альбю… — она снова осеклась.

— То что? — спросила я, ерзая на стуле. — Что с Юханнесом?

Петра заметно нервничала. Чего она боится? Голосом без всякого выражения она ответила:

— Он вам не рассказал?

— Чего не рассказал?

Она тупо смотрела на меня. В глазах — отчаяние.

— Это было решено неделю назад.

— Что решено? О чем вы?