Блок № 2 - Нинни Хольмквист

Он вышел и вернулся с анкетой. Я села за стол и прочитала:

«1. Прошение касается:

А. Переселения в другую квартиру (переходите к вопросу № 2);

Б. Перевода в другое отделение (переходите к вопросу № 5);

В. Согласия на пересадку всех органов (переходите к вопросу № 8);

Г. Согласия на самую срочную пересадку всех органов (переходите к вопросу № 9)».

Я выбрала вариант В и перешла к вопросу № 8, где выбрала первый вариант:

«8. Я хотел бы, чтобы пересадка органов осуществилась:

А. Как можно скорее;

Б. Через _ дней, _ месяцев, _ лет».

Внизу формуляра в графе «Разное» добавила:

«Седьмая неделя беременности. Прошу об аборте/донации зародыша одновременно с пересадкой».

Я подписала свое имя, личный номер и дату. Развернула стул к окну и стала ждать. Я ждала и смотрела в окно на пруд, деревья, птиц, снег. Я смотрела, как селезень искупался в проруби и потом стряхивал с себя холодные капли. Он переваливался на своих коротких лапках по льду, то и дело поскальзываясь.

Наконец ему удалось выйти на снег, и он остановился, переводя дыхание. Потом зашлепал дальше на своих желтых утиных ножках. Он шлепал быстрее и быстрее, почти бежал, одновременно хлопая крыльями… хлопая и хлопая… пока вдруг не взлетел. Стремительной дугой он пронесся над прудом, пролетел между деревьями и исчез из виду.

24

Юханнес дышал. Точнее, респиратор дышал за него. Респиратор представлял собой насос, от которого пластиковая трубка шла к маске, закрывавшей половину лица. Респиратор ритмично втягивал и выпускал воздух. Экран, на котором изломанная линия представляла сердце Юханнеса, сопровождали ритмичные звуковые сигналы. Большая часть тела была прикрыта зеленой клеенкой, видны были только голова, шея и плечи. Кожа приобрела желтоватый оттенок. Из-под клеенки тянулись разноцветные трубки, прикрепленные к разным аппаратам. Я осторожно положила руку на зеленую клеенку. Сердце билось как обычно. Только, наверное, чуть ровнее, ритмичнее. Оно не забилось быстрее от моего прикосновения. Ни радости, ни удивления на лице мужчины в кровати. Ни нервной паузы между ударами влюбленного сердца. Тишину в палате нарушал только звук аппаратов.

Когда-то люди верили в сердце. Они верили, что сердце — самый главный орган, что именно в нем хранятся все воспоминания, чувства, эмоции, которые делают нас тем, что мы есть. Как жаль, что мы живем не в то время, что для нас сердце утратило особый статус и превратилась в обычный, хотя и жизненно важный орган. Один из многих.

Сердце Юханнеса билось. Я чувствовала ладонью тепло его тела, его пульс, но знала, что передо мной не Юханнес, а только мертвое тело, накачиваемое кровью и кислородом. Его больше не было. Но я все равно сняла повязку, нагнулась и прошептала ему на ухо:

— Почему? Почему ты ничего не сказал? Почему ты сказал, что счастлив? Почему ты не дал мне разделить с тобой горе? У нас ведь был шанс…

Конечно, он мне не ответил. Я выпрямилась. Провела рукой по его плечу. Кожа была такой теплой, что на секунду мне показалось, что он сейчас поднимет руку и погладит меня по щеке, как в тот первый вечер почти год назад. Я закрыла глаза и взяла его руку в свои. Она была тяжелой и безвольной. Но это была рука Юханнеса — большая и грубоватая, как у чернорабочего, но с длинными и чуткими пальцами, как у пианиста или хирурга. Я повернула ее ладонью вверх, провела пальцем по линиям, погладила подушечки пальцев, вспоминая, как они касались самых чувствительных мест на моем теле, нагнулась и поцеловала его в ладонь. Я ощутила его запах, запах его кожи, его тела.

— Доррит!

Я открыла глаза. Отпустила руку Юханнеса и повернулась.

Врач с родимым пятном сказал:

— Мне жаль. Но врачам нужно продолжать.

— Да, знаю, — ответила я, встала с табурета и, не оглядываясь, вышла из палаты.

Выйдя из операционной, он повернулся и посмотрел на меня.

— В чем дело? — раздраженно спросила я.

— Вы очень бледны, — ответил он. — У вас шок. Вам нужно с кем-нибудь поговорить — выговориться.

Я знала, что иногда шок накрывает позже и что, наверно, врач заметил у меня на лице признаки приближающегося срыва. Но не было никакого желания говорить с кем бы то ни было, тем более с ним. Чем он может помочь? Ничем. Словно прочитав мои мысли, врач ответил:

— Как вам известно, все сотрудники Блока обучены поведению в кризисных ситуациях. Пойдемте со мной в кабинет.

Ничего я об этом не знала, но позволила проводить себя обратно в комнату с окном.

Снаружи успело стемнеть. Синеватые сумерки спустились на парк.

— Присаживайтесь, — предложил врач, закрыл дверь и подергал ручку, чтобы убедиться, что та заперта.

Я села на стул, он на кровать. Я посмотрела на него взглядом, полным ненависти. Я готова была высказать ему, как уродливо он смотрится с этим ужасным родимым пятном и что, удалив его, он оказал бы огромную услугу всему обществу.

Он улыбнулся:

— Доррит, не волнуйтесь, я не буду заставлять вас говорить о ваших чувствах, я только хотел увести вас из коридора с камерами и микрофонами. Эта комната используется только персоналом, здесь мы можем говорить свободно, не боясь, что нас записывают. Я хотел отдать вам вот это.

Из кармана рубашки он вытащил маленькую пластиковую карточку с логотипом Блока и черной магнитной полосой, похожей на кредитку. Он протянул ее мне.

— И что мне с ней делать? — спросила я.

— Я… — начал он и осекся, отвел глаза, уставился в окно, где как раз зажегся фонарь, мягкий оранжевый свет вливался в синеву сумерек. Откашлявшись, врач продолжил: — Я знаю, что вы, как и все «ненужные», однажды уже потеряли всё, что имели. И вы снова можете это потерять. И я… я просто не могу смотреть на это. Вы «ненужная», и вы, конечно, могли бы предотвратить это, если бы захотели. Но вы также человек. Женщина. Беременная женщина. Забеременей вы два года назад, вы бы здесь не оказались. И у вас должно быть право иметь детей, быть с ними. И у вас, и у Юханнеса. То, что происходит, бесчеловечно.

Врач сделал паузу.

— Это, — указал он на карточку, — ключ. Он подходит ко всем комнатам и дверям, куда воспрещен вход жильцам Блока. И он подходит ко всем входным дверям тоже.

«Каким еще дверям?» — подумала я. Меня никогда раньше не посещала мысль о побеге, о самой возможности покинуть Блок. Даже в первое время, когда я безумно скучала