Красная ворона - Ника Созонова

Приятно ощущать восхищенные и завистливые взгляды. Приятно отдаваться движениям, сливаясь с ритмом. Но всё же я редко позволяю себе подобные выплески. Трудно представить блоковскую Незнакомку, отплясывающую рок-н-ролл, не так ли?

Вот-вот, именно поэтому.

Когда меня приглашают на медленный танец — а это случается частенько — я неизменно отказываю. (Кроме тех случаев, разумеется, когда это делает тот, кого я ищу.) Исключительно из человеколюбия. Я хорошо представляю, что творится с мужчиной, чьи ладони касались моих плеч и талии, чью щеку щекотало моё дыхание, а ухо — мой шепот, чьи зрачки были близко-близко от моих — загадочных и бездонных. Не день, не два — месяцы, а то и годы будет он томиться и тосковать по незнакомке, встреченной в баре или на туристском танцполе.

И каждый вечер в час назначенный,

Иль это только снится мне?..

Снится, снится.

Или сам ты в это время снишься Ей — иной, таинственной гостье.

Интересно писал о моем любимом стихотворении мистик Даниил Андреев. Он считал, что Блок опоэтизировал своё наваждение — влюбленность в одну из демониц инфернального мира, названного им Дуггур. Он ошибся в главном, хотя в чем-то подошел близко — в Незнакомке нет ничего демонического, темного, злого.

Во мне нет ничего демонического.

Я пью восхищение и обожание, смакую, словно шампанское или мартини. Купаюсь в исходящих от мужчин (а порой и от женщин) токах очарованности и горячей высокой тоски. Но — не соблазняю, не растлеваю, не погружаю их души в инфернальные пучины.

Во мне нет ни злобы, ни тьмы.

Есть огромный голод… Или нет, точнее будет назвать — душевная жажда. И эта жажда не имеет отношения к демоническому или вампирическому.

Хотя я ясно отдаю себе отчет, что ни один из мужчин, перебросившийся со мной парой фраз или потанцевавший рядом в искрометном танце, не сможет меня забыть. Никогда. Как не мог забыть, вытравить из души хмельной петербургский поэт свою Незнакомку.

Я упиваюсь восхищением и изумлением — тем, чего мне мучительно недоставало прежде. Но этого мало. Страстные и безумные взоры, жаркий шепот, признания в любви, сразившей наповал с первой секунды — всё это греет и воодушевляет, но не более. Не ради щекочущей нервы мишуры чужих чувств затрачиваю я каждый раз столь колоссальные усилия, творя свой облик.

Я не просто сижу в барах и кафешках, потягивая коктейль или текилу (вкуса, которых, как и следовало ожидать, совершенно не ощущаю). Я выискиваю глазами его — моего мужчину. Моего заветного человека.

Мне недостаточно чужой влюбленности, льющейся на меня. Я хочу гореть, шептать и задыхаться в ответ. Хочу, чтобы мне с той же силой сносило голову и так же бешено гнало кровь по жилам.

Да-да, кровь…

Мне нужно, как воздух (привычка к штампам, от которой никуда не денешься: именно воздух в последнее время мне совсем без надобности), взаимное головокружение.

Такое встречается редко.

Но эти редкие моменты бытия стоят всех затраченных усилий, всех долгих дней и месяцев ожидания.

Взгляд, брошенный в полутьме — украдкой, искоса. Мгновенно зажженная кровь — в обоих, разом — словно лужица бензина от непотушенного окурка.

Несколько необязательных фраз — головокружение мешает расслышать слова, их смысл ускользает… да и нет в них иного смысла, кроме извечного: "Это ты? Ты!"

Бокал вина на двоих, подаренная роза или орхидея — "черная роза в бокале золотого, как небо, аи". Медленный танец. Нет ничего лучше, ничего трепетнее и оглушительнее первого танца и первого поцелуя…

Потом мы выходим вместе — в ночь. Я не люблю гостиницы, мотели и, тем более, съемные комнаты с чужими простынями и кашляющими за тонкой стенкой хозяевами.

Ночь мы проводим на берегу моря. А если не сезон или непогода — в угнанной машине. Я выбираю самую просторную и удобную. Отключить сигнализацию и завести мотор большого труда не составляет. Главное — убедить спутника, что мы не совершаем ничего плохого. Мы и впрямь не делаем ничего плохого — угнанный автомобиль в целости и сохранности отыскивают на следующий день, поскольку нам нет нужды уезжать далеко.

Разумеется, под звездами несравненно лучше, чем в машине. Поэтому лето — моя излюбленная пора, а маленькие поселки на побережье теплого моря — излюбленные места прогулок.

Мне не нужна физическая страсть — радости плоти, как и вкус коктейля, и удовольствие от отличного ужина — для меня не существуют. (Возможно — пока, возможно, это ещё впереди.) Но я отдаюсь своему мужчине — безудержно, со всем вдохновением, со всеми умениями из полузабытой Кама-сутры — чтобы полнота его счастья, его головокружения и райского сумасшествия была абсолютной.

Их было немного. Хватит пальцев, чтобы всех перечислить, — на одной руке.

Двое догадались, кто я. Один — молча оделся и ушел, и я не знаю, что с ним стало впоследствии. Другой сошел с ума в течение двух минут, у меня на глазах.

Никогда не забуду этой картины: как меняется лицо человека — умное, открытое, нервное — стремительно седеют волосы, заполняются белесой мутью глаза, речь превращается в судорожные обрывки, полные невнятного ужаса и дикой тоски.

И тот, и другой были первыми. Я учусь на своих ошибках. Начиная с третьего, я прилагала все силы, все навыки и умения, чтобы подобного больше не произошло. И у меня получалось.

Трое остальных просыпались абсолютно счастливыми. И моя записка, придавленная галькой или оставленная на переднем сидении, ласковая, поверхностно-торопливая, не омрачала их счастья: они были уверены, что найдут меня и безумная, ирреальная страсть будет длиться и длиться.

Я ускользала на рассвете. Даже раньше — в предрассветных сумерках. Когда сон наиболее крепок, а солнечные лучи — мои враги и разоблачители — ещё не протянулись из облаков над морской гладью.

На меня нельзя смотреть при солнечном свете. Тот, сошедший с ума, увидел меня после рассвета — я замешкалась, медля уходить, любуясь его пушистыми ресницами и резкими бровями, полуулыбкой, раскинутыми в истоме руками с выпуклыми веточками вен и дивным оттенком кожи — смуглым, розовеющим от крови и первых солнечных лучей.

Он слишком резко проснулся.

Я не успела ни отпрянуть, ни отвернуться.

Если совсем честно — а есть ли смысл обманывать себя? — я не знаю, что стало с теми тремя, что крепко спали в тот миг, когда я прощалась с ними.

Надеюсь, они живы-здоровы.

Надеюсь, их рассудок не помутился.

Но вполне допускаю, что чувство оказалось таким сильным и неожиданным, подобным цунами, что их разум не выдержал. Или же — не вынесла их воля к жизни, и они покончили с собой.