Красная ворона - Ника Созонова

Вторая, Нигги, была спокойнее, но зато исходила неистовой чувственностью. Лицо Як-ки становилось манящим, почти красивым, жесты и голос источали негу. Устоять было невозможно, и все находящиеся рядом лица мужского пола откровенно оживлялись и недвусмысленно старались с ней уединиться. Рин поначалу пытался изолировать Нигги, запирая в комнате, но, когда она вылезла в окно и убежала в ночь, сменил тактику. Он поручил беспомощное тело Як-ки заботам Ханаан Ли. Нигги отчего-то смертельно боялась нашу диву и после получаса пребывания с ней в закрытом помещении (Ли при этом громогласно читала "Илиаду" или "Божественную комедию") покидала временно арендованное жилище.

Что представляла из себя третья, Кайлин, никто из нас не знал: с ее приходом Рин сразу же уводил Як-ки и запирался с ней, не отвечая на стук в дверь. При этом заводил громкую музыку, непременно классическую — Бетховена или Шнитке. Расспрашивать его было бесполезно. Всем своим существом я чувствовала, что за дверью происходит нечто феноменальное, но вот что?.. Я умирала от любопытства. Як-ки же, возвращаясь в себя, ничего не помнила и утолить мое любопытство не могла.

Ее влияние на творчество Рина было несомненным, но неуловимым. Не знаю ни одного полотна, на котором были бы явно запечатлены те или иные ее черты, но сама душа Як-ки, своеобразная и неповторимая, словно вплеталась в сюжеты и образы, в игру света и теней, в общую атмосферу картин.

Ее влияние на творчество Рина было несомненным, но неуловимым. Не знаю ни одного полотна, на котором были бы явно запечатлены те или иные черты девушки, но сама душа ее, своеобразная и неповторимая, словно вплеталась в сюжеты и образы, в игру света и теней, в общую атмосферу картин.

"Мой путь — солнечный луч. На хвосте котенка. На цветке репейника. На Твоей щеке… Мой путь — дуновение ветра… освежающего… Твою… макушку".

И прочие

Рин пользовался определенного рода известностью и даже славой. То ли как некий эзотерический учитель, то ли как сумасшедший гений. Его общества и, соответственно, посещений нашего дома жаждали многие. Брат же не мог обходиться без новых людей, большинство из которых после непродолжительного общения едко высмеивал и прогонял.

Рин периодически устраивал вечеринки, приглашая на них маленькие толпы. Участники подбирались не в зависимости от степени известности, но достаточно хаотично. Среди них попадались забавные персонажи. К примеру, Некто в Цилиндре — весь вечер читавший наизусть Бхагаватгиту. Заткнуть его было невозможно, и после часа громогласных распевов на санскрите у всех разболелись уши и головы, один Рин посмеивался, наслаждаясь общими муками. Но и он наконец не выдержал и, ко всеобщей радости, выпроводил нудного субъекта за дверь. Или Дама в Повязке (черной, набедренной, на голое тело) с ручным леопардом на цепи, который чуть не порвал на кусочки некстати попытавшегося угостить его пирожным Маленького Человека. Иногда, впрочем, попадались действительно яркие и талантливые люди, и они расцвечивали собой подобные вечера.

Но настоящие чудеса и волшебности происходили не при гостях. Только нам пятерым — мне и квартету — позволялось соприкасаться с этим. Даже своим женщинам, которые слетались к нему, как мотыльки на костер, не открывал Рин своих таинств. Хотя многие из них отмечали, какие необычные у него глаза: подобных не бывает ни у зверя, ни у человека.

НЕЗНАКОМКА

Уже через месяц после моего возвращения английская жизнь отодвинулась вдаль, превратилась в зыбкое воспоминание. Я быстро привыкла к новому Рину, к преображенному дому, к безумному и хаотичному существованию нашей маленькой общины. И хотя не отличалась ничем особенным — подобно остальным, ощущала свою полезность, поскольку оказалась единственной, кто предпринимал хоть какие-то усилия по налаживанию быта. Не знаю, как и чем они питались до этого, но с моим приездом кухонные обязанности стали исключительно моей прерогативой. Иногда вызывалась помогать Як-ки, но от ее вмешательства вреда выходило больше, чем пользы, и под благовидными предлогами я старалась от нее отделаться.

Поскольку адский интерьер кухни не вызывал светлых эмоций, я потребовала поменять дизайн. И Рин, скрепя сердце и ворча, заменил черный и алый цвета на голубой и желтый, чертям приделал крылья стрекоз и бабочек, а грешников заменил цветами и плодами. Получилась невообразимая эклектика, но в депрессию не вгоняло, и на том спасибо.

Убирать за собой, в силу сложного и хрупкого устройства натур, квартет также был органически неспособен. Порой Рину надоедал свинарник, царящий в доме, и начиналась яростная, но недолгая борьба за чистоту. Пребывая в роли стороннего наблюдателя, он умудрялся устроить из этого действа шоу. Мог, к примеру, привлечь в качестве помощников парочку оживших героев своих картин. К положительным результатам это, как правило, не приводило, и потери оказывались существеннее приобретений: не так-то легко мыть пол на пару со зверем Шша — с одной конечностью и лопатообразным языком, которым он прилежно скреб и обильно слюнявил паркет, а легкие дожки не столько вытирали пыль, сколько играли и гонялись за отдельными пылинками. Порой брат пытался решить проблему еще радикальнее: по примеру Геракла устраивал небольшой потоп или мини-смерч. Казалось, ему доставляло истинное наслаждение крушить и гробить то, во что наши родители вкладывали столько лет столько денег.

Единственным четко обозначенным маяком каждого дня был поздний вечер. Если не предполагалось вечеринки, вся компания собиралась в холле или гостиной. Правда, Рин не всегда присутствовал — у него имелись увлечения и вне дома. В таких случаях мы просто болтали или играли.

Чудесности, питаемые его волей и нашими желаниями, творились, конечно, не каждый день. Обычно Рин предупреждал с утра, что в конце дня ожидается нечто, наполняя нас радостным возбуждением и нетерпением. Если у Снежи в этот вечер планировалась работа — свадьба, презентация — он отменял ее, не задумываясь, даже рискуя потерять постоянных клиентов.

Рин не часто позволял оживать героям своих полотен, хранящихся в подвале. Это всегда происходило в моем присутствии, с моей незримой помощью. Но порой я спускалась вниз одна — что не было запрещено.

Брат писал предельно натуралистично: объемно и выпукло, с тщательной прорисовкой деталей. "Я должен дать им жизнеспособную форму, чтобы потом наделить существованием. Не могу допустить, чтобы по моему дому бродил черный квадрат или женщина, распадающаяся при каждом шаге на мириады точек, словно мушиный рой". А вот проработкой фона заниматься не любил: обычно окружал главный образ невнятным смешением красок. "Сами разберутся!" — пренебрежительно отмахивался в ответ на мою критику.