Красная ворона - Ника Созонова

Брат подошел к полотну и провел вдоль него ладонями, а затем вернулся на свой диван и, глядя на огонек свечи, медленно продекламировал:

По вечерам над ресторанами,

Горячий воздух дик и глух,

И правит окликами пьяными

Горячий и тлетворный дух…

Со стороны полотна послышался голос — мелодичный, холодный и сомнамбулический.

— По ресторанам я не хожу, не люблю… Уютные бары, кафешки на берегу моря, под открытым небом — иное дело. Есть также особая прелесть в диких, удаленных от населенных пунктов местах. К примеру, туристский приют на каменистом побережье Черного моря, в пяти километрах от ближайшего поселка. Дощатый настил, выкрашенный лазоревой краской, зеленая подсветка. Шум прибоя вплетается в музыку. Владелец приюта, он же ди-джей — заводит исключительно шлягеры.

Нужно иметь при себе фонарик. Нет, он мне вовсе не требуется для ходьбы в темноте, разбавленной лишь блеском лунного ломтика, а то и одними звездами. Фонарик следует просто держать в руке, а на изумленный вопрос, откуда я тут взялась (отдыхающие в приюте знают друг друга в лицо), небрежно ответить, что пришла по берегу от одной из "диких" стоянок.

Я знаю, что на следующее утро до указанной стоянки отправятся три-четыре человека, невзирая на жару и труд ходьбы по щебню и валунам. И велико будет их удивление, и глубоко — разочарование, когда окажется, что никого похожего на меня там нет и никогда не было.

Недоумение этих мужчин не разрешится ничем, останется загадкой, беспокоящей и жгучей, поскольку я не появлюсь в приюте ни на следующий вечер, ни когда-либо после. Я не прихожу в одно и то же место дважды.

Уютный полутемный бар на окраине Ниццы. Маленькое кафе в семи метрах от моря в Херсонесе — из окна видны белеющие резные клыки коринфских колонн. Декадентский подвальчик в Таллине, притягивающий колоритную богему… Мне доступно любое место, в любой части света — Акапульку, Стоунхэдж, озеро Чад — но я предпочитаю те, в которых бывала когда-то. Которые чем-то запомнились — если не людьми, то видом из окна, ароматом вина и горящих свечей, музыкой. Комфортные теплые островки, крохотные оазисы расслабления. Знакомые закончатся рано или поздно (учитывая, что я не прихожу в одно и то же место дважды, это случится рано), и придется перейти к исключительно новым, в иных странах и на иных континентах.

Придется освежить французский и выучить испанский.

В некоторых элитных ночных клубах существует членство. Но меня пропускают без звука. Если только охранник при входе не подслеповат — тогда может возникнуть заминка, совсем небольшая: стоит мне поднять на могучего рыцаря глаза — он без слов освобождает проход. Почти всегда сопровождая это простое движение шумным сглатыванием.

И это естественно: я ведь очень долго и тщательно готовлюсь к каждому выходу.

Тело требует многих усилий — особенно кисти рук и шея. Но лицо — на порядок больше. Если б моей целью было вызвать банальное вожделение, насколько упрощалась бы моя задача! Но мне нужно иное. Именно по этой причине, кстати, я не могу совершать свои излюбленные прогулки так часто, как бы мне хотелось: слишком многих затрат, душевных и творческих, требует каждый выход "в свет".

Глаза я всегда творю прозрачно-зеленые. Удлиненные, с неуловимой раскосинкой. Необходимо тончайшее чувство меры: они не должны быть чересчур, по-кукольному, большими.

Из-за специфики мест, в которых я бываю, и времени суток цвет радужки различить трудно — в неоновой подсветке бара, всполохах дискотеки или огоньке свечи на столике. Но все мои собеседники безошибочно определяют их как зеленые. "У вас необыкновенные, изумительные глаза", "изумрудные", "цвета первой майской травы"… Имеющие воображение или литературный вкус дарят более разнообразными эпитетами: "чистейшая морская вода с бликами солнца", "два хризолита", "редкое чудо — зеленый луч на закате"…

Мне нравятся неординарно мыслящие, мнящие себя поэтами. На таких я останавливаю взор подольше.

Ресницы я наращиваю длинные, но очень тонкие. И не густые. При полуопущенных веках они не затеняют зрачки, но словно набрасывают вуаль — две маленьких вуали — делая взгляд неуловимо-загадочным.

Её глаза — как два тумана,

Полуулыбка, полу-плач.

Её глаза — как два обмана…

Я неплохо рисую, с детства. Но, когда дело доходит до носа, каждый раз жалею, что не имею навыков скульптора. Нос — самое трудное. Породистый, точеный, не слишком длинный и не чрезмерно хрупкий в переносице, как у иных жертв пластических хирургов. Крылья ноздрей и крохотная горбинка требуют особенно филигранной работы, близкой к ювелирной. Одно неверное движение — и всё идет насмарку, приходится переделывать заново.

Губы тоже требуют тонкой выделки, но с ними проще. Нужный рисунок обычно получается с первого раза. Не тонкие, но и не пухлые. Ни в коем случае не модный нынче пошлый силикон. Печальные и чуть насмешливые, неяркие — как я уже говорила, мне вовсе не нужно и не интересно будить в окружающих вожделение.

Округлый подбородок. Длинная шея.

Самое сложное — не отдельные черты лица, но их соразмерность и гармония между собой. Мне помогает рисунок: я подробно запечатлела самое удачное творение и теперь всегда сверяюсь с ним, словно художник с натурой.

Но главное, разумеется, не черты и даже не гармония, но выражение. Изгиб губ, трепет век, глубина и тайна зрачков… То, над чем мне совсем не приходится трудиться. Абсолютно.

И перья страуса, склоненные,

В моем качаются мозгу.

И очи синие, бездонные

Цветут на дальнем берегу…

Дело не в том, что они густо-синие (или ярко-синие, или прозрачно-голубые). А в том, как именно смотрела она на поэта. Точнее, мимо поэта, сквозь него. Что было в её взоре?..

В юности, плененная этим стихотворением, околдованная его музыкой, его тайной, я не знала этого. Сейчас — знаю.

И вижу берег зачарованный

И зачарованную даль…

Забыла сказать про волосы. Это единственная деталь моего облика, с которой я экспериментирую. То они пушистые, светло-пепельные, до плеч. То иссиня-черные и прямые, спускаются ниже талии. Порой вихрятся непослушным оранжевым степным пожаром. А если не жаль времени, разноцветные пряди уложены в ассиметричную короткую стрижку.

Волосы — вольность художника. Самый необязательный и самый легкий штрих.

Мне нравится, как они развеваются и щекочут лицо, когда я танцую быстрые танцы. Изредка я это делаю. При этом взоры всех мужчин — да и женщин тоже — прикованы ко мне. Не важно, застыли ли они за столиками, потягивая коктейль, или тоже танцуют.