Голубая моя планета - Герман Титов

Спасибо вам, мои старшие товарищи, командиры: всегда уверенный в себе и в своих подчиненных Николай Степанович Подосинов; строгий, не дающий спуску за малейшие ошибки и одинаково заботящийся о каждом летчике Степан Илларионович Шулятников; мастера высшего пилотажа, которых мы, молодые летчики, считали виртуозами, - Николай Василевич Поташев, Николай Евграфович Степченков и Алексей Данилович Никулин. От каждого из вас получил я щедрую долю опыта, знаний и навыков. До свидания, друзья по училищу и полку, Коля Юренков, Лева Григорьев. Высокого вам неба!

...Все это вспомнилось, пока я находился в сурдокамере. На листе бумаги я перечислил задания и дела, которые надо выполнить. Ведь мое пребывание в сурдокамере не только тренировка будущего космонавта в условиях абсолютной тишины, но и своеобразный эксперимент; врачи правы: идем в космос неизведанными путями.

Оглядываю свое жилье, его скромную обстановку. Рядом со столом - небольшое кресло. Специальный пульт, глазок телекамеры. Под руками все, что требуется для дальнего рейса: пища, вода, предметы быта, книга для чтения. Так или примерно так будет там, в космосе. Одиночество, тишина да стремительное движение в безбрежных просторах Вселенной, невидимое глазу даже в иллюминатор, движение, от которого наступает невесомость.

Мне вспоминается, как любители-грибники, определяя тишину, царящую в лесу, говорят: «Так тихо, что слышно, как грибы растут».

Одна за другой проплывают картины детства, ранней юности, будто в тумане виден небольшой, построенный отцом домик в родном селе Полковниково. Над ним шумят кроны могучих деревьев.

Родной мой Алтай, чудесный край сибирский! Я вижу его то в зимнем уборе - в сугробах и снежных застругах, когда бескрайняя даль светится тысячами рассыпанных солнцем искр, то в буйном весеннем цветении садов, то в неповторимых фантастических красках осени. Да, хорош наш Алтай, чудесна его природа: уж если зима - так зима, добротная, со всеми ее прелестями, уж лето - так лето! Ничего нет вполовину, все, все дается человеку полной мерой.

Эти воспоминания о прошедшем вызваны чувством самоанализа, желанием проанализировать свой характер, свои поступки, отношение к окружающему, к своему долгу. У Николая Островского есть изумительно точно сформулированное кредо жизни советского гражданина. Речь идет о том, чтобы он, подводя итоги сделанному, мог сказать, что вся его жизнь, все силы отданы самому прекрасному на свете - борьбе за освобождение человечества.

Наивысшая цель! И высказана она писателем-коммунистом, перед несгибаемым мужеством которого преклонялись все мои сверстники.

Но ведь и при жизни не худо оглянуться назад, прикинуть, оценить свои дела, свои пути. Куда идешь, поспеваешь ли за стремительно мчащимся временем, глядя в светлые горизонты жизни, или едва-едва плетешься по обочине большака, сторонясь движения, а может, даже свернул на какую-нибудь тропку, едва видную среди чертополоха или бурьяна?

Думается мне, что каждому человеку, особенно в молодые годы, нужно ставить такие вопросы и по мере возможности отвечать на них. Смотреть иногда на себя со стороны строгим критическим взглядом и, как принято говорить у нас в авиации, «делать разбор полетов».

Самой программой подготовки космонавтов мне представлялась такая возможность. Поэтому так и захватили воспоминания...

Я нашел верную и непобедимую вакцину против хандры - труд. Взялся за карандаш. В детстве серьезно рисовал только дважды. Первый раз это было после того, как прочитал замечательную поэму Маяковского «Владимир Ильич Ленин». Недели две сидел с карандашом над портретом Ильича. Помню, отец меня похвалил.

Второй раз я рисовал портрет Печорина. Я люблю прозу М. Ю. Лермонтова. Мне кажется, что в ней, как в кристалле горного хрусталя, собрано все лучшее, все светлое, все умное и чистое, что скрыто в русском языке. В детстве мне нравился и Печорин - этот сильный и глубоко чувствовавший человек, так и не нашедший того благодатного края, где он мог бы принести людям добро. Он прожил короткую жизнь в короткой повести Лермонтова, сделал больше плохого, чем хорошего, но зато показал, сколько красоты заложено в человеке даже тогда, когда «высший свет» сочтет его лишним... То были далекие, юношеские увлечения...

Когда я взялся за карандаш в сурдокамере, на бумаге быстро появились абрисы другого, нового моего героя.

Через четыре дня, как мне потом рассказывали, врачи удивились, увидев в телевизоре портрет Циолковского.

Закончив портрет, решил рисовать еще и еще. Постепенно на листах, вырванных из блокнота, появилась целая галерея футболистов.

Вскоре я понял, что в этих зарисовках мне просто хотелось проверить самого себя и свою наблюдательность, и я старался поточнее изобразить вратаря, в «смертельном» страхе ожидающего пенальти, поворот ноги нападающего, гримасы и переживания болельщиков. Иногда я уносился в мир совсем иной, и на некоторых листах бумаги появились символы других планет.

Закончив рисовать, я вновь возвращался к размышлениям.

Порой я задавался целью сжато и как можно более просто сформулировать для себя свои собственные мысли о кино и литературе. Примерно они сводились к следующему.

С детства я очень люблю кино, но с возрастом несколько охладел к нему, особенно к тем фильмам, где с экрана лезут в зал фальшивые или надуманные переживания героев, нарочитая прекрасность героинь, счастливые или печальные - но уже заранее известные - любовные киноистории. Я стал остро чувствовать фальшь и надуманность в отдельных картинах, и, может быть, поэтому мне всегда нравятся исторические фильмы и такие, которые были бы близки моему взгляду на честность и мужество.

На меня, например, произвел большое впечатление фильм «Жестокость» - правдивый от начала до конца, полный мысли и чувств героев, полный оправданных поступков. Когда я его смотрел, то верил актерам, чувствовал, что такие люди жили и тогда, на заре Советской власти, и сейчас живут рядом со мной.

Пожалуй, такое же отношение у меня сложилось и к книгам.

Люблю исторические романы, и особенно произведения Ольги Форш.

Как я отношусь к юмористическим рассказам, остроумным новеллам и тому подобному? Рассказы, где ситуации нежизненны и выдуманы лишь затем, чтобы вызвать улыбку и повеселить читателя, я не воспринимаю. Куда уж лучше хороший, остроумный и, главное, короткий анекдот, где не задумываешься над перипетиями, не анализируешь их правдоподобность, а просто смеешься...

Мне нравится Джек Лондон. В его рассказах всегда найдешь суровую правду жизни, сильные характеры и смелые поступки героев. Нравится Теодор Драйзер. Этот большой, умный ценитель жизни знал тех, о ком писал, знал и тех, для кого писал. Как летопись человеческой драмы звучит «Американская трагедия», динамичны «Финансист», «Титан», «Стоик», ярок «Гений». Мне нравится Драйзер и потому, что, перелистывая как-то собрание его сочинений, я с удовольствием прочитал строки, написанные в 1942 году по случаю двадцатипятилетия Великой Октябрьской социалистической революции. Драйзер писал: