Побег из Рая - Шатравка Александр Иванович

— Выпишут его отсюда через «баню», — сказал Миша с сожалением.

— А вон тот человек, прислонившийся к забору, — показал Миша, — учитель географии по фамилии Сирый, хотел самолет угнать, чтобы из Союза сбежать, но неудачно, теперь он здесь.

Учитель совсем не был похож на угонщика самолёта. Он молча наблюдал, как больной по фамилии Кичка выполнял заказ, выдувая задним местом мелодию «Чижик-Пыжик». Кичка надувался и пыжился так смешно, что рассмешил даже замученного лекарствами брата.

— С тобой хочет познакомиться Толик Яворский. Он много раз пытался вырваться на Запад, правда в отличие от нас, он здесь числится за судом.

Рассматривая больных, Миша искал Толика, но его не было во дворе.

— А вон тот, тоже политический, — Миша показал на человека, внешне мало отличавшегося от Стёбы, может только был чуть выше ростом. — Это учитель истории, Рафальский.

Об украинском националисте Викторе Рафальском я узнал много от Андрея Заболотного. Сам Рафальский, вспоминая начальные годы арестов, писал:

«После следствия в начале шестидесятых я попал первый раз в казанскую психушку. Кололи меня там беспощадно. Быть все время под нейролептиками — вещь страшная. Это состояние описать невозможно. Нет покоя ни днем, ни ночью. Человек перестает быть человеком. Становится просто особью, существом жалким, низведенным до животного состояния. Какого-либо медицинского подхода к лечению здесь нет, назначение лекарств действует автоматически — месяц за месяцем, год за годом. Никому нет дела, что таким вот образом человека делают инвалидом, ибо никакой человеческий организм не в состоянии выдержать систематических атак нейролептиков…

В Ленинградской спецбольнице, где мне пришлось тоже побывать, применялась довольно часто метод усмирения: раздевают донага, укутывают мокрой простыней, привязывают к кровати и в таком состоянии держат, пока человек не завопит. Ибо, высыхая, плотно обернутая простыня причиняет невыносимую боль. Это так называемая „укутка“ в ленинградской психушке применялась довольно часто…

Достойно ли это самой сущности цивилизованного государства? Отнята жизнь. Оплевана, загажена душа. Двадцать лет погублено, считая со дня последнего ареста — год 1966-й. Двадцать лет. Вдумайтесь только в это. Не знаю, ей-богу, не знаю, как я все это перенес».

В Днепропетровской больнице В. Рафальский был уже несколько лет.

52

ОСВОБОЖДЕННЫЙ ОТ СТРАЖИ И НАКАЗАНИЯ

В швейную мастерскую подали электричество. Я распрощался с братом и пошел на работу, где меня встретил Игорь, вернувшийся после свидания с мамой. Его лицо светилось от радости.

— Судили моего терпилу (пострадавшего), — сходу сообщил он. — Суд признал меня невиновным! Теперь я иду по делу, как свидетель. Скоро придет сюда бумага из суда, и тогда для меня проведут внеочередную комиссию по выписке. Поверить не могу, что очень скоро я из больницы уеду.

На следующий день Игоря не выпустили на работу. Больные из его отделения сказали мне, что зам. начальника по медчасти Надежда Яковлевна Каткова решила всё иначе. Она приказала перевезти Игоря в надзорную палату, выписав ему целый арсенал инъекций карательной медицины. Я только мог представить, что сейчас творилось в душе у бедного Игоря, судом признанного невиновным. Всю оставшуюся жизнь он будет помнить об этом подарке Катковой. Прошло несколько недель. Я встретил Игоря совершенно случайно, когда в прогулочном дворе он ждал начала свидания с мамой

— Привет, Игорёк! Как делишки?

К моему удивлению, он не обратил на меня никакого внимания, продолжая ходить взад и вперед маленькими шагами, еле сгибая ноги в коленях. Руки были согнуты в локтях, словно приклеены к бокам, а голова и спина как будто привязаны к доске.

— Игорь, привет! Что с тобой? — повторил я.

— А, Санёк… — произнес он тихо, медленно всем телом поворачиваясь ко мне. — Колят меня сульфазином, галоперидолом, таблетки горстями дают. Н-е-е-могу, у-у-жа-ас, что со мной творится! Места себе не нахож-у-у-у! Это все Каткова назначила после того свидания, так мне моя врач сказала. Буду сейчас матушку просить, что б хоть как-то помогла, — дрожащим голосом едва слышно прохрипел он.

— Так когда тебя отсюда выпишут?

— Не зна-а-а-ю. Суд ссылается на больницу, а больница — на суд. Эти (врачи) говорят через полгода. Сам теперь толком ничего не понимаю. По мне, пусть меня здесь держат сколько им вздумается, лишь бы эти лекарства сняли. Невмоготу просто… Не могу-у-у, Санёк, ой, лучше б я пятерку в лагере отсидел, чем эти полгода здесь…

Сейчас возле меня стоял не Игорь, а тощий, замученный человек, совсем не похожий на крепкого парня, а напоминавший древнего дедка, что-то шепелявившего мне о жизни. Он мог сейчас обняться со своим братом по несчастью, Васькой Кашмелюком, которого Каткова по сей день казнит за «лошадиную морду». Ваську колят уже третий месяц сульфазином и кормят, как и Игоря, жменями лекарств. Только недавно его стали выпускать на прогулку. Вот он идет, как робот нам навстречу. Сейчас он остановится и будет думать как обойти нас. Его превратили здесь в это высохшее, с лицом идиота, существо.

53

ДИАЛОГ С БРЕДОМ

Завтра 7 ноября. Перед праздниками на комиссии шесть счастливчиков из нашего отделения были выписаны, и теперь они ждали постановления суда об изменении лечения в спецбольнице и переводе в больницу общего типа, где обычно держат ещё шесть месяцев. Четверо из них отбыли в больнице по много лет. Сашка Рущак 16 лет был здесь на лечении за совершённое убийств, Олег Шляхов пробыл 11 лет за тяжкие телесные повреждения на почве ревности. Для тех, кто оставался, начальник больницы Прусс решил усовершенствовать старую систему канализации. Он лично изобрел нехитрый прибор, на вид конусообразный стакан, сделанный из толстой проволоки. Зэки из хозобслуги получили приказ установить это изобретение в отверстиях туалетов до начала праздников, и теперь бегали из отделения в отделение, тягая за собой сварочную установку. Это новшество прибавило работы Адаму, директору туалета — так с насмешкой его все называли. Теперь он пропадал целыми днями там, зорко следя, чтобы каждый, кто пользовался туалетом сам пробивал палкой всё, что застряло в «конусе Прусса». Нередко больные оставляли всё как есть, однако Адам, как пес-ищейка всегда определял, кто это сделал.

— Адам, ты что, жуёшь говно там втихоря, раз так хорошо определяешь, — дразнили его больные.

Перед самым отбоем в палату вместе с Адамом, оживленно с ним беседуя, вошла немолодая, маленького роста, похожая на серую мышь медсестра.

— Что это вас за границу понесло? — поймав мой взгляд, спросила она с ехидным сожалением.

— По дурости, попутешествовать захотели, — ответил я, надеясь, что теперь она от меня отстанет.

— Хорошо, что вы по дороге никого не убили. Это только потому, что вы никого не встретили, а иначе точно бы убили.

— Даже при желании убить кого-то мы б не смогли это сделать. В моей компании если б надо было курице голову отрубить, так ни у кого бы смелости на это не хватило.

— Нет, нет! Убили бы, это точно! — воскликнула она категорично. — Вон в фильмах — шпионы всегда людей на границе убивают, и вы б убили.

— Так это в фильмах, где режиссер специально это делает для острых ощущений. Да и мы вовсе не шпионы, — я чувствовал, что разговор заходит слишком далеко, и как она потом всё это опишет в своём журнале наблюдений, я тоже не знал.

— Вот она! Вот она, твоя болезнь! Ты — самый настоящий больной раз ни во что не веришь. Лечить тебя надо. Ничего, подлечат тебя здесь, — и медсестра повернулась к больным, сидевшим молча на кроватях.

— Вот мы скоро построим коммунизм, только для этого нужно лучше трудиться, — сказала она, словно выступая с трибуны. Как мы сейчас хорошо живём! Хлеб есть и всего вдоволь, не то, что раньше! А вот построим коммунизм, — ещё лучше будет.