Порочный треуогльник - Людмила Зенкина

— Да я только пару раз попробовала, — лукаво улыбаясь, отвечает блондинка.

Фонарь у заднего крыльца, видимо, перегорел, в быстро сгущающихся сумерках только разноцветные огоньки прожекторов из окон актового зала слабо освещают обшарпанные каменные ступеньки и подъездную дорожку чёрного хода. Ева опасливо смотрит на окна второго этажа, откуда доносятся громкие звуки музыки.

— А вдруг нас заметят?

— Кому мы нужны? — смеётся подруга. — Самые строгие давно по домам разошлись, все пьют и танцуют, а завуч, наверное, математичку опять охмуряет.

Уже совсем стемнело. Она всё роется в сумочке в поисках зажигалки. Как-то не по себе, пугающе пусто на сердце.

Ева боязливо озирается, торопит приятельницу. Вдруг вспыхивает свет в окне первого этажа, прямо над ними, от испуга девушка машинально пятится, забыв, что стоит на ступеньке. Не сохранив равновесие, падает на шершавый асфальт, больно ударившись спиной и затылком. Голова трещит и кружится, нужно попросить подругу помочь подняться. Ева растерянно смотрит за границу жёлтого пятна света, падающего из окна, её сестра стоит там и совсем не спешит на помощь. С ней что-то не так. До слуха донёсся слабый болезненный стон, она делает короткий шаг, заходя в круг света, и падает, беспомощно протянув руку к Еве. Лицо её быстро бледнеет, обескровленные губы из последних сил стараются что-то прошептать, глаза зажмурены и весь вид выражает невыносимые страдания. Ещё секунда и мышцы лица расслабляются, оно постепенно принимает мёртвый, синеватый оттенок и кровь… Стремительно растёт на асфальте алеющее пятно, обступая неподвижное бесчувственное тело, впитываясь в чёрную ткань платья и в длинные светлые волосы, разметавшиеся по земле, по лицу и плечам несчастной девушки. Что происходит? Мысли путаются, нужно встать, но головокружение никак не даёт даже приподняться.

Из темноты в круг слабого света входит человек, останавливается на размытой границе, будто нарочно давая рассмотреть себя получше. Чёрные брюки, белая рубашка, чуть небрежно завязанный галстук. Он тоже пришёл на выпускной? На вид ему лет двадцать. Нет, вряд ли он школьник. Тёмные прямые волосы почти до подбородка слегка взъерошены, глаза дикие, блестят безумством, губы свело какой-то нервной усмешкой.

В руке незнакомца блеснул полированной металлической рукоятью нож, с короткого широкого клинка капает кровь, по манжете рубашки медленно расползаются алые пятна.

Хочется закричать, вскочить, сопротивляться, бежать — сделать хоть что-нибудь, но тело упорно сопротивляется, голова болит невыносимо.

Незнакомец всё медлит, наслаждается бессилием жертвы, неторопливо подходит ближе. Последний рывок, попытка подняться, забыв про боль и головокружение, но чья-то рука грубо хватает за волосы, притягивает к земле — мучитель уже прижал её тело к холодному асфальту. В этот миг всё происходящее вдруг теряет значение, острое понимание ближайшего будущего входит в опустошенное сердце девушки, как должное, неизбежное… Что она может? Какая разница, что будет дальше, если она всё равно не в силах этому сопротивляться. Лучше не пытаться, пусть только всё быстрее закончится. И ничто не волнует уже, только жизнь сестры, которой возможно и нет уже, это рвёт душу на части, заволакивает сознание ужасающей пустотой и беспомощным страхом. Что-то тяжёлое прижимает ноющее тело к земле, безумный незнакомец грубо лапает его трясущимися руками, что-то говорит, но Ева не чувствует, не слушает, из последних сил она тянет руку к подруге, алая кровь пропитывает рукав её платья, ещё немного и она коснётся бледных холодных пальцев сестры.

— Не умирай, — шепчет она.

Внезапно свет меркнет и тут же взрывается ослепительной вспышкой перед глазами, резкая обжигающая боль в плече разрывает все чувства и мысли, презрительный голос гремит прямо над ухом:

— Не отвлекайся, тварь!

Что это? Ева с трудом поворачивает голову, стараясь увидеть хоть что-нибудь ослеплённым болью взглядом. Перед ней пышущее безумием лицо, в глазах горит бесконтрольный огонь сумасшедшей ярости и похоти, лихорадочно-довольная надменная ухмылка. Плечо горит и пульсирует, из-под прорезанного платья сочится кровь, быстро расползается фиолетовым пятном по голубой ткани.

— Это тебе за брата, сучка! — слышится разъяренное рычание в угасающем сознании и, под противный треск разрываемой ткани платья, оно окончательно меркнет, погружается в густую темноту бесчувственного забытья.

— Ева!.. — едва слышался чей-то голос на грани сознания. Пронизывая тело, постепенно возвращалась боль. — Ева, открой глаза! — это Тимор, точно его голос, такой непривычно напуганный и взволнованный.

Девушка болезненно поморщилась, приходя в себя, попыталась приоткрыть глаза. В голове противно гудело, в ушах стучало собственное сердце, вокруг было темно, и только непрерывный шум дождя возвещал, что забвение всё-таки отступило.

— Ева! — снова долгожданный, любимый голос, такой близкий и родной, но такой невыносимо громкий. — Слава Богу, ты очнулась!

Вместе с возвращающимся ощущением реальности, девушка начала чувствовать своё тело: ноги замерзли на ледяном полу, что-то тёплое и мокрое под спиной — наверное, колени Тимора. По коже побежали мурашки — нежные руки аккуратно сжимают её тело, промокшая рубашка мужчины липнет к щеке, за ней часто и громко бьётся сердце в его груди, а на другой щеке холодящий ветерок неровного дыхания. Глаза быстро привыкли к темноте, в полумраке стал различим силуэт, склонившегося над её лицом спутника — он такой близкий, такой дорогой, такой нужный. Ева с трудом приподняла руку, положила её на грудь любимого.

— Я вспомнила, — прошептала она еле слышно, и неудержимые слёзы быстро покатились по бледным щекам.

Мужчина крепче прижал к себе мокрое от дождя и крови дрожащее тело возлюбленной, коснулся губами её лба, вздохнул тяжело, нервно, но всё же, облегченно.

— Она умерла, да? — сквозь слёзы отрывисто и горько спросила Ева. Не дожидаясь ответа, уткнулась лицом в горячую мужскую грудь, изредка всхлипывая и часто вздыхая от недостатка воздуха.

Тимор не ответил, лишь прижал ещё крепче, не зная, как помочь, как утешить, оградить от всей скорби и боли, свалившихся сейчас на её голову тяжёлых, но таких необходимых воспоминаниях.

19. Последние грёзы

В монастыре уставших, обессиливших путников встретила встревоженная настоятельница. Она сбивчиво рассказала, что никто из участников дневного обманного манёвра так и не вернулся. Не сложно было предположить, что все они, скорее всего, мертвы, так же, как и Катрин.