Театр ужасов - Андрей Вячеславович Иванов

– А как же страх? – говорю я. – Меня удерживает страх…

– Ерунда, – говорит он, – не страх вас удерживает, а надежда, вы еще не отчаялись по-настоящему…

Я усмехаюсь, но не спорю – ему видней. Он ставит Moody Blues… начинает говорить о музыке (Эркки включает видеокамеру, следует за ним по залу), я закрываю глаза, думаю… Может быть, он прав: я не отчаялся до конца?.. Ладно… Он повидал здесь, в этой комнате, и в психушках, где он работал, всяких фриков, я их тоже повидал… Люди, которых я встречал в дурках, были похожи на старые пласты, на старые книги, на безделушки и поношенную одежду, что гниет в антикварных магазинах и на барахолках… Между человеком и вещью стирается грань, незаметно человек переходит в вещь, или вещь перетекает в человека… Я хожу и перебираю пластинки, прикасаясь к его коллекции, я прикасаюсь к Константину, я понимаю его, чувствую… Эти пластинки, что он купил на московских и питерских развалах, не могут врать, они аккуратно доносят о его одержимости, о его одиночестве, о его внутренней бесприютности (я ставлю мысленные зарубки – неплохие названия для смесей, как романы: Одержимость, Одиночество, Бесприютность, Голод). Я бы тоже покупал пласты (хотя музыку слышу беспрестанно, она мне заменяет мысли), но я не могу себе этого позволить. Я слушал истории, которые ему рассказывали тамошние менялы. Много историй – он ни одной не забыл: берет пластинку, ставит, чистит бархатной подушечкой и рассказывает… длинные истории… Помнит! Они многое значат для него. Кто-то бережет драгоценности, а он в памяти перебирает истории – мгновения живого общения – жемчуг… я думаю и улыбаюсь…

– Что улыбаешься? – спрашивает Костя. – Или думаешь, я не прав? Ты бы не приехал сюда, если б у тебя не было надежды…

– Да, – отвечаю я, – скорей всего, ты прав…

Но остаюсь при своем мнении: то, что я к нему той ночью все-таки приехал, я считаю заслугой Эркки, вряд ли я бы поехал к Кравцову, если бы кто-то другой ко мне подошел тогда в буфете Академической библиотеки…

Константин курит кальян, пьет чай и говорит, диктофон записывает, а я слушаю…

В отличие от меня, Костя был счастливым ребенком, кошмары в его жизни начались намного позже, нежели в моей, и он долго оставался мечтателем. Когда ему было четырнадцать-пятнадцать-шестнадцать, он верил, что человек будущего будет совсем другим, не таким, как человек двадцатого столетия, ему не надо будет грустить…

– Я не понимал, – скрипел Костя, – никак не понимал, почему Джефф поет why are you so lonely why are you so sad… Я не понимал, отчего можно быть печальным и одиноким в двадцать первом веке. Я этому удивлялся… но Джефф Линн уже тогда, в 1981 году, знал, что в двадцать первом веке все будет только хуже, он отправлял себе самому это послание в восемьдесят первом году – I wish I were back in good old 1981… Он предвидел: в двадцать первом веке не будет всего того, о чем я мечтал, а я-то мечтал, что в двадцать первом веке…

В двадцать первом веке – мечтал Костя – все будет иначе: будет сказка, а не жизнь; все будет не так, как в двадцатом! Костя верил в прогресс, верил в успешное освоение космоса и прочие волшебства. Поздними зимними вечерами, возвращаясь домой с катка, с клюшками и коньками через плечо, он и его друзья шли медленно, не торопились расстаться, вставали на перекрестке, смотрели в звездное ясное небо, мечтая о будущем… о чуде!

– Наверное, вы не о том мечтали, – сказал я праздно.

Он не согласен. Правильные были мечты, считает он.

О чем мечтал Костя в детстве? О том, что холодная война прекратится и объединенными усилиями человечество совершит непостижимый рывок. Какой рывок? Прорыв к утопическому всеобщему благоденствию, к пище богов, межгалактическим полетам и проч. Меня это не интересовало… Печально разглядывать старые альбомы, еще печальней читать чужие старые стихи, листать пожелтевшие страницы, вспоминать свои прежние грезы… Неужели он об этом мечтал? Мне не верится, подозреваю, он неискрен со мною. Хочет казаться идеальным, хочет быть героем. Я улыбаюсь, вытягиваюсь на кушетке и, дабы произвести впечатление, признаюсь, что мечтал совершенно о другом. Ему становится любопытно. Он спрашивает, может ли он записать мое признание? Валяй! Он включает диктофон. Я говорю: в ранние восьмидесятые каждую ночь я устраивал апокалипсис, развязывал войну между Штатами и Советским Союзом, во всех подробностях я выстраивал в своем воображении цепочку событий, из-за которых отношения между Штатами и СССР накалялись. Дабы мечталось с большим пылом, для исторических событий заботливо выбирал детали – правдоподобные, заурядные, неотвратимые. Я думал о гибели мира, как думают о смертельной болезни. Представлял, как наши дикторы телевидения сообщают о какой-нибудь «ноте протеста» или «заложниках». Сначала что-нибудь пустяковое, затем пустяк перерождался в скверный вздор и вырождался в конфликт, где-нибудь в нейтральных водах. У меня было несколько завязок войны: техническая ошибка, провокация и целая серия провальных операций самых разных разведывательных спецслужб. В результате я бомбил Вашингтон, бомбил Москву, бомбил Нью-Йорк, Ленинград, Кубу, ФРГ и так далее. Я испепелял весь мир, на моей Земле устанавливалась ядерная зима, выживали только я и несколько девочек, которые мне на тот момент нравились, я о них заботился, врачевал их раны, добывал для нас пропитание и обустраивал мой гарем в бомбоубежище под Летним садом. В моей голове причудливо смешивались книги Верна с эротическими и постапокалиптическими фильмами, которые я смотрел по финским каналам; голландские и итальянские красотки гуляли по напалмом и радиацией сожженным городам; некоторые города не были уничтожены, но были покинуты, эту идею мне подсказал британский сериал «Выжившие», который показывали финны по вечерам, ради него раз в неделю я ночевал у бабушки с дедушкой, мы с дядей его вместе смотрели, у нас появился маленький ритуал, так мы и сблизились, я приходил в его комнату, он ставил пластинку, рассказывал о группе, я рассматривал конверт пластинки, он переводил тексты песен, я внимал. Перед началом сериала он ставил на журнальный столик чайник, кружки и розетку с печеньем, тайком доставал из шкафа бутылку вина, подмигивая мне, наливал себе, выпивал и прятал. Он укладывался на кушетку, я садился на стул, забрасывал ноги на табурет, пил чай, дядя попивал вино. По мере развития серии он делался хмельным и разговорчивым, ловко переводил мне фразы, объяснял, что к чему… Славные были вечера!

Костя не был таким фантазером, как я, и он не смотрел фильмы по финским каналам, его родители этому противились, поэтому он не видел «Эммануэль», «Инферно», «Нитей», «Птиц» и многого другого; считая, что ничего не потерял, он не восполнил