Театр ужасов - Андрей Вячеславович Иванов

Казимир), на стенах портреты спортсменов прошлой эпохи, улыбчивые космонавты, американские президенты, томные актрисы, на полках рядом с книгами стоят бутылки, на стенах висят инструменты, ружья, сабли, мишень для дартса. Тебе нальют пиво, предложат странное меню, таких блюд, я уверен, ты никогда не пробовал и нигде не попробуешь… А стоит выйти во двор, как оказываешься на трамвайной остановке! Да, да, на самой настоящей трамвайной остановке с ржавым трамваем. – Можно проехаться по окрестностям, совершенно бесплатно, – и ты садишься, Тобар встает за руль. – На таком драндулете небось не катались… – Нет, – говоришь ты, – не катались… Трамвай трясется и гремит. – Груда металлолома – ан едет! – Тобар хохочет, и на душе отчего-то становится весело. Трамвай еле ползет, лампочки его светят тускло, но этого достаточно, чтобы увидеть, как напуганные лисы, блеснув глазами, улепетывают, вспархивают с ветвей вороны; из темноты выступают надписи, ты видишь резиновые маски на кольях забора, разодранную одежду; и в конце пути у сарая стоит с приспущенными штанами манекен в характерной позе. Развалюха везет недалеко. Тобар показывает военную технику, везет дальше – до взлетной полосы, на которой стоит ветхий кукурузник. – Неужели летает? – спросишь ты неосторожно. – А то как еще! – ответит Тобар, накручивая ус, и вот ты сам не заметил, как оказался в самолете и летишь… летишь, под тобою лес, поля, в полях гуляют коровы, стоят мрачные ангары, ты видишь Колесо обозрения, аттракционы, большие ворота, к воротам подъезжает старый «Робур», маленький, словно игрушечный.⁂

Прошлое лето выдалось жарким. Да теперь каждое лето жарче и жарче. В холодные дни я легче переношу город. Размякнув в тепле, люди дуреют и не сдерживаются, теряют бдительность, многое себе позволяют, несут ересь в транспорте; в холоде они сдержанней, не медлят на улицах, торопятся домой, туда уносят свою глупость, которая в жаркие дни вся из них лезет наружу; в жаркие дни я обхожу людей за несколько шагов, как большие лужи, скамьи я бы запретил, я бы попросил нашу мэрию увезти из Каменоломни все скамьи, чтобы никто не засиживался на них до утра.

Я приходил к Эркки в катакомбы, побродить по мрачным коридорам, попить пива в прохладе, работы не было ни у него, ни у меня. В жаркие дни любители пострелять съезжались по ночам, целые отряды по восемь человек ждали в очереди, начищали ружья, машины разрывались от hard-n-heavy, в свете фар бродили хмельные экстремалы, смеялись, переругивались. Среди них на коротеньких ножках вразвалочку ходил Тёпин, оформлял договор, собирал деньги, выдавал талоны и проверял оружие (последнее он часто игнорировал). Они приезжали и совсем большими группами на расписанных под стать автобусах. Костюмированные под героев постапокалиптических боевиков, в пятнистых платках, с разукрашенными физиономиями, сидя на досках и картонках, жарили мясо на костре, шуршали упаковками протеиновых батончиков, вскрывали консервы, пили пиво, швыряли банки в темноту, палили по ним из пневматического оружия, разминались в ожидании своей очереди, фотографировали друг друга или делали селфи с нашими ряжеными. Сколько мусора после них – по утрам было много работы, всюду воняло мочой и рвотой… Слава богу, длилось это совсем коротко, популярность игры быстро падала, место выживало за счет бара, старых машин, сюда приезжали поглазеть на обломки прошлого, Театр ужасов и так называемый ретромузей, который устроил в развалинах фермы Валентин.

Валентин – кооператор восьмидесятых, в его жилах та самая дрожь, с которой открывали свои лавочки в период перестройки; это не уйдет, один раз переболел золотой лихорадкой – болен навсегда. Послушать Валентина, так он последние тридцать лет неистово пытался укротить судьбу. Он будто впрыгивал на ретивую лошадку, а она его сбрасывала, он впрыгивал в седло, делал несколько скачков, и снова падал, летел кубарем, как жив оставался, никто не знал, он сам дивился: «Вот было дело в девяносто шестом – мать моя женщина! Как жив остался, не знаю».

Все, к чему он прикасается, мгновенно становится его собственностью. Так и собралась его коллекция. Говорят, все началось с «клюквы» – торговли иконками и орденами; а теперь – загляните к нему: чего вы только не найдете! Думаю, страсть к собирательству зародилась в нем от вечных мытарств и выродилась в особого рода перверсию.

Он был в Эстонии одним из пионеров секонд-хенда. Бизнес его сгорел еще в середине девяностых. Что он делал, как жил потом, я не знаю. В его глазах алчность смешалась со страхом, он выглядит, как только что ошпаренный человек. Говорят, Валентин приехал сюда на своем фургончике, занял брошенный дом, провел электричество, устроил в нем склад, с тех пор так и живет на груде мусора, как навозный жук. Настоящий старьевщик, скопидом. В его ангаре кучи старья – и это называется ретромузей. По-моему, это больше походит на синдром Плюшкина. Что думают японцы или китайцы, когда входят в его владения? Для них он сам по себе арт-объект, представитель наивного искусства или что-нибудь в этом духе. Я видел много раз: они медленно бродят среди ржавых велосипедов и машин, посматривают очень внимательно на статуи, собранные Кустарем из всяких железяк (Валентин с мастером давно и очень плотно торгует). Туристы ко всему очень внимательны, их лица сосредоточенны, они фотографируют аппарат для газировки и телефонную будку, желтую бочку с надписью «Пиво», милицейский УАЗ с чучелом милиционера, отдающего честь, с палочкой регулировщика на деревянной руке. Косой впускает их в свою квартиру, стекла окон осеняют вспышки. Гости фотографируют чеканками облепленные стены, ковры, скрещенные сабли и кинжалы на коврах, они спрашивают о содержимом трехлитровой банки: «Что это за животное в банке? Это медуза? Эмбрион?..» Валентин важно говорит, что это маньчжурский гриб. Как?! Вы не слыхали о таком? Ай-ай-ай, он наливает в граненый стакан «целебный сок», предлагает выпить, они отказываются, конечно, он сам пьет, на него смотрят как на чудака. Он их ведет в подвал, обещая самое интересное: «А здесь я воспроизвел контрабандный алкогольный завод… Ви брю муншайн зис вэй». Он испытывает восторг, когда демонстрирует коллекцию старинных самогонных аппаратов. Снова вспышки; его фотографируют рядом с аппаратом: стакан самогонки в одной руке, змеевик в другой. Это еще не все… Он манит их в чулан, неприлично подмигивая. В чулане зачем-то стул. Он таинственно открывает заветный шкафчик, еще подмигивание и смешок. Что же в том шкафчике? А в шкафчике спрятаны финские порнографические журналы семидесятых годов, которых у него целые пачки… «Вот они, родненькие, – гладит он обложки, стряхивает пыль, целует голую попку, – так мы их прятали, такая ценность была…» И смеется, совершенно безобразно, похотливо – вспышки, вспышки…

Во-первых, тлетворный запах. Во-вторых, пыль. В-третьих, недостает света. Но некоторые туристы часами возятся, торгуются с ним.

«Какие все-таки