Путешественник - Гэри Дженнингс

Но больше всего я проклинал самого себя, потому что если и существовал на земле мужчина, который знал, что ощущает беременная женщина, то это был я. Тогда, на Крыше Мира, под влиянием любовного зелья, я на короткий миг вынужден был стать женщиной, испытывающей родовые муки. Была ли то фантазия или реальность, вызвало ли снадобье изменения в моей голове или трансформации в моем теле — но в любом случае я пережил тот жуткий период в жизни женщины, когда у нее рождается ребенок. Я знал это лучше любого другого мужчины, лучше даже, чем мог знать мужчина-лекарь, скольким бы роженицам он ни помог. Я понимал, что в родах нет ничего приятного или счастливого, как заверяют нас все мифы о материнстве. Я знал, что это грязная, тошнотворная, унизительная и ужасная пытка. Я видел, как Ласкатель проделывал подобные отвратительные вещи с несчастными «объектами», но даже он не мог пытать их изнутри. А роды еще ужасней, ведь бедная женщина может только беспрерывно вопить, пока пытка не закончится последней агонией высвобождения.

Но несчастная Ху Шенг не могла даже кричать.

А если мечущееся, неистовое, бешеное существо внутри нее так никогда и не выйдет наружу?..

И во всем этом виноват был я. Я пренебрег простыми мерами предосторожности по меньшей мере однажды. Однако в действительности прегрешение мое было гораздо больше. Ведь, пережив на своей собственной шкуре тот воистину ужасный опыт с беременностью, я дал себе обещание никогда не подвергать ни одну женщину, которую полюблю, такой участи. Следовательно, если бы я по-настоящему любил Ху Шенг, я бы ни за что не позволил себе совокупиться с ней, чтобы никогда не подвергнуть ее даже малейшему риску. У меня просто сердце разрывалось, когда я вспоминал, сколько раз мы с ней наслаждались любовью, ибо теперь понимал, что, даже приняв меры предосторожности, она наверняка каждый раз все равно подвергалась опасности. И я дал зарок, что если сейчас Ху Шенг останется жива, то я уже больше никогда не возлягу с ней. Я все равно буду любить ее, но мы найдем другие способы демонстрировать друг другу свою привязанность.

Приняв такое горькое решение, я попытался утопить свои опасения в более счастливых воспоминаниях, но сама сладость последних делала первые горше. Я вспоминал, как прощался с любимой, когда мы с Юссуном уезжали из Пагана. Ху Шенг не могла ни услышать, как я крикнул ей перед отъездом: «До свидания, моя дорогая!», ни ответить мне. Я вспоминал, как она, лишенная возможности когда-либо услышать музыку, вместо этого часто ощущала ее, видела и чувствовала. Как Ху Шенг создавала музыку вокруг себя, не будучи в состоянии извлечь ее сама, потому что я знаю, люди — даже самые суровые слуги, занятые неблагодарным трудом, — часто мурлыкали или счастливо напевали только потому, что Ху Шенг находилась в комнате. Я припомнил, как однажды летним днем, когда нас застигла неожиданная гроза, все монголы вокруг дрожали от страха и бормотали в качестве защиты имя великого хана. Одна только Ху Шенг улыбалась, когда вспыхивали молнии, не боясь ужасного грохота, которым они сопровождались: для нее гроза была всего лишь очередным проявлением красоты. Я вспомнил, как часто во время наших совместных прогулок Ху Шенг бежала, чтобы сорвать какой-нибудь цветок, на который я сам сроду не обратил бы внимания. Вспомнил, как я посмеивался над ее неуклюжей, словно колени связаны, женской манерой бежать; однако сколько в этих насмешках было любви и нежности, ведь каждый раз, когда она бежала, мое сердце кувыркалось в груди…

Кажется, прошла вечность или даже две, и вот наконец наше путешествие закончилось. Как только на горизонте замаячил Акуаб, я заранее приготовил свои вещи, попрощался и поблагодарил госпожу Тофаа — таким образом, мы с Юссуном смогли спрыгнуть с палубы в порту, прежде чем корабль пришвартовался. Без лишних слов, только махнув сардару Шайбани рукой, мы вскочили на лошадей, которых он привел на берег бухты, и пришпорили их. Шайбани, должно быть, едва лишь наше судно показалось вдали, отправил вперед курьера, потому что, хотя мы с Юссуном и быстро покрыли расстояние в четыреста ли, в Пагане нас уже ждали. Ван Баян не вышел мне навстречу, без сомнения, решив, что сам слишком груб для такого деликатного дела. Вместо этого он отправил встречать нас старого хакима Гансу и маленькую служанку Арун. Я соскочил с коня, весь дрожа: сердце мое сильно билось, а мышцы были перенапряжены от долгой скачки. Арун подбежала, чтобы взять мои ладони в свои, Гансу держался более степенно. Им не было нужды говорить. Я увидел по их лицам — его серьезному и ее печальному, — что приехал слишком поздно.

— Мы сделали все, что могли, — сказал хаким, когда по его настоянию я выпил укрепляющего огненного choum-choum. — Я приехал в Паган, когда срок у госпожи был уже очень большой, но я еще мог легко и безопасно вызвать выкидыш. Она не позволила мне. В какой-то мере я могу понять ее: как объяснила мне служанка, ваша госпожа Ху Шенг настаивала, что решение принимать не ей.

— Вы должны были переубедить ее, — произнес я хриплым голосом.

— Нет, — сказал он, давая понять, что решение в данном случае должен был принимать я сам, и я просто кивнул в ответ.

Хаким продолжил:

— Мне ничего не оставалось, как только ждать родов. Честно говоря, у меня все-таки оставалась надежда. Я ведь не ханьский лекарь, те из скромности даже не прикасаются к своим пациенткам, вместо этого лишь скромно показывая на статуэтке из слоновой кости больные места. Я настоял на том, чтобы сделать полное обследование. Вы говорите, что только недавно узнали, каково строение таза у вашей госпожи. Я обнаружил, что кости таза спереди выдавались конусом и что края лона были скорее острыми, чем округлыми, образуя полость скорее треугольной, а не овальной формы. Это не является физическим недостатком у женщины и не мешает ей ходить, ездить верхом и так далее. Словом, все прекрасно до тех пор, пока она не вознамерится стать матерью.

— Ху Шенг понятия не имела об этой своей особенности, — заметил я.

— Думаю, что я все разъяснил пациентке и предупредил ее о возможных последствиях. Но ваша госпожа была упряма — или решительна, а может, храбра. Положа руку на сердце, я не мог сказать ей, что рождение ребенка вообще невозможно и что беременность однозначно надо прекратить. В свое время я помог нескольким наложницам-негритянкам. У чернокожих женщин самый узкий тазовый проход, но, несмотря на это, они имеют детей. Головка младенца податливая и мягкая, поэтому я все-таки надеялся, что младенец может появиться на свет без особых трудностей. К сожалению, этого не произошло.

Он остановился, с осторожностью подбирая слова.