Путешественник - Гэри Дженнингс

Я больше никогда не видел этого человека. Возможно, он не захотел напоследок сталкиваться со мной, осознав, что мое и прежде-то невысокое мнение о нем стало еще ниже после того, как я узнал, что он всего лишь карикатура на правителя: жулик, обманывающий свой собственный народ, расхититель чужих, полученных по праву наград и, что хуже всего, человек, не способный даже признать свою ошибку или промах. Уж не знаю, было ли радже стыдно, но в любом случае он не попрощался с нами, даже не встал с постели, чтобы проводить, когда на следующий день мы уехали на рассвете.

Мы с Тофаа как раз стояли на заднем дворе, ожидая, пока выделенные нам в качестве эскорта люди оседлают наших лошадей и привяжут ремнями вещи к седлам, когда я увидел, что из дворца через черный ход вышли двое. В полумраке утра я не мог разглядеть, кто это, но один из них уселся на землю, тогда как другой встал рядом. Наши сопровождающие разом прекратили работу и что-то неразборчиво забормотали а Тофаа перевела мне:

— Это придворный палач и осужденный узник. Его, должно быть осудили за какое-то особо тяжкое преступление, потому что приговорили к карават.

Мне стало любопытно, и я подошел к ним поближе, но не настолько близко, чтобы вмешиваться. Карават, насколько я смог в конце концов разглядеть, был особого рода мечом. У него не имелось ручки, это был просто острый стальной полумесяц, оба его конца заканчивались короткими цепями, а каждая цепь — своего рода металлическим стременем. Осужденный узник — невозмутимо, хотя и без особой охоты — сам приставил лезвие к тыльной стороне своей шеи, цепи свешивались ему на плечи спереди. Затем преступник согнул колени и вытянул ноги так, чтобы попасть в стремена. После чего сделал последний глубокий вздох, отвел назад голову, положил ее на лезвие и резко выпрямил ноги. Карават при этом очень аккуратно срезал голову с его тела.

Я подошел еще ближе и, пока палач возился с телом, посмотрел на голову, на все еще открытые глаза и закрыл их по христианскому обычаю. Это был ловец жемчуга, который принес настоящий зуб Будды, единственный деятельный и честный индус, которого я встретил в Индии. Маленький раджа наградил его, как и обещал.

На обратном пути я осознал, что наконец-то увидел то, чем индусы могли бы гордиться и называть своей собственностью. Больше у них ничего не было. Давным-давно они лишились рожденного ими Будды и передали его чужестранцам. Очень и очень немногое они могли сегодня хвастливо демонстрировать посетителям, но, по моему мнению, даже эти великолепные вещи были созданы представителями другой, ушедшей расы. Обычаи, мораль, общественное устройство и личные привычки индусов, с моей точки зрения, были переняты от обезьян. Даже их национальный музыкальный инструмент, ситар, оказался вкладом чужеземца в индийскую культуру. Если карават был собственным изобретением индусов, тогда он, разумеется, принадлежал лишь им (мне хотелось уступить им сие право — из лени эти люди позволяли осужденным самим убивать себя) и представлял собой величайшее достижение их расы.

Мы могли бы отправиться прямо на восток от Кумбаконама к побережью Чоламандала, чтобы в ближайшей деревушке отыскать зашедшие туда суда. Но Тофаа предложила вернуться тем же путем, которым мы ехали сюда, через Кудалоре, потому что мы уже из своего опыта знали, какое большое количество кораблей прибывает туда. Я согласился. И хорошо, что мы так поступили, потому что, когда мы прибыли туда и Тофаа начала расспросы, один местный моряк сообщил, что у них там уже стоит корабль, который разыскивает нас. Я пришел в замешательство, но только на короткое время, потому что весть о нашем прибытии быстро разнеслась по Кудалоре; вскоре мы увидели, что навстречу нам с криком: «Sain bina!» бежит какой-то человек, явно не индус.

К моему огромному удивлению, это оказался Юссун, мой бывший переводчик, которого я в последний раз видел, когда он отправлялся из Акуаба обратно через Ава в Паган. Мы радостно приветствовали друг друга, но вскоре я спохватился и спросил:

— Что ты делаешь в этом богом забытом месте?

— Ван Баян отправил меня отыскать тебя, старший брат Марко. И поскольку Баян велел привезти тебя побыстрее, сардар Шайбани на этот раз не стал нанимать корабль, а силой забрал одно судно со всем экипажем и посадил на борт монгольских воинов, чтобы они поторопили моряков. Мы выяснили, что ты пристал к берегу здесь, в Кудалоре, сюда я и приплыл. Честно говоря, я просто голову сломал, где мне искать тебя дальше. Эти глупые местные жители сказали мне, что якобы ты отправился в глубь побережья только до следующей деревни Панрути, но что это было много месяцев назад. Я не сомневался, что ты наверняка ушел гораздо дальше этой деревни. А теперь идем, мы немедленно отплываем в Ава.

— Но почему? — спросил я с тревогой. Юссун излил на меня целый поток слов, однако не объяснил самого главного. — Зачем я понадобился Баяну, и так спешно? Что там у вас такое случилось — война, бунт?

— Мне жаль говорить тебе, Марко, но боюсь, что дело гораздо хуже. Похоже, твоя добрая госпожа Ху Шенг очень больна. Как бы лучше тебе объяснить…

— Давай отложим пока объяснения, — тут же сказал я, почувствовав, что, несмотря на очень жаркий день, все внутри у меня похолодело. — Расскажешь мне на борту судна. Вперед, Юссун, мы отплываем немедленно.

Как выяснилось, монгола уже поджидал dinghi, лодочник-индус, и мы немедленно отправились к стоящему на якоре другому кораблю — крепкому qurqur. На этот раз его капитаном оказался перс, а экипаж состоял из представителей разных народов всевозможных цветов кожи. Они стремились поскорее отправиться обратно через залив, потому что стоял месяц март и ветры должны были вскоре стихнуть, жара усилиться и начаться проливные дожди. Мы взяли с собой Тофаа, поскольку пунктом ее назначения был Читагонг, главный порт Банагалы, который располагался на том же восточном побережье залива, что и Акуаб, совсем недалеко от него, и я договорился, что капитан доставит ее туда после того, как высадит нас с Юссуном.

Вскоре qurqur поднял якорь и отправился в путь. Мы с Юссуном и Тофаа стояли на прочной корме (я был очень рад, что наконец-то покидаю Индию), и монгол рассказывал мне о Ху Шенг:

— Когда твоя госпожа впервые обнаружила, что ждет ребенка…

— Ждет ребенка! — воскликнул я в ужасе. — Не может быть!

Юссун пожал плечами:

— Я повторяю лишь то, что мне сказали. Мне сказали, что она и радовалась этому событию, и одновременно беспокоилась, что ты можешь неодобрительно отнестись к этому.

— Господи Боже! Надеюсь, она не попыталась избавиться от него не нанесла себе вред?