Воровская сага в 4 частях: Бродяга. От звонка до звонка. Время – вор. Европейская гастроль - Заур Магомедович Зугумов

бы ее немного перефразировал. «Кто в дурдомах бывал, тот редко вообще где-либо смеется». Если, конечно, остался в здравом уме.

Парижская больница

Я не ошибся, это была обыкновенная психиатрическая больница. Площадь огромная. Разного профиля корпуса невозможно было даже сосчитать. Я видел больных на костылях, руки и ноги в гипсе, в инвалидных колясках, с перевязанными головами и прочее. Правда, где-то совсем рядом был слышен шум колес состава, который ничего хорошего не сулил. Местные электрички передвигаются почти бесшумно. Значит, это были поезда дальнего следования. Из чего следовало, что мы от Парижа не так уж и близко.

С головой у меня вроде все худо-бедно нормализовалась, правда повязку не спешили снимать, лишь меняли каждый день, а вот нога могла создать реальные проблемы, пожелай я бежать. Хотя добраться до кузины Манула, я считал, не составит особого труда, а там была и ксива, и деньги, но я пока еще не решался на побег, тем более зная, с какими проблемами он будет сопряжён.

Я всегда прислушивался к внутреннему голосу, а он не включался, я его не слышал. Так бывает, это как раз таки происходит во время побегов, до мозгов еще не дошла команда действовать, а ты уже перемахнул через ограду, канаву, пролетел по огородам или где-то там еще. А здесь ничего этого не было. Мозг был спокоен. Ноль эмоций. Оставалось только ждать. А ведь на карту была поставлена, ни много, ни мало — моя жизнь.

Я бродил по территории больницы, даже нашел выход, который служил и входом на территорию и решил несколько дней спустя выйти и промацать на вшивость хвост[111]. И что же, вышел, но все было тихо как в раю. А то что хвост был, не было даже и капли сомнений. Отойдя на незначительное расстояние от входа, я сел на какой-то бордюр и стал заниматься своим «любимым делом», рисовать. Прозанимавшись где-то около часа, я пробил боковым зрением почти всю окрестность, но ничего, что бы внушало мне уверенность в побеге не нашел. Заезжали и выезжали неотложки, машины шныряли по улице, примыкающей к медицинскому комплексу, пешеходы направлялись по своим делам. Никому ни до кого не было никакого дела. Было холодно, поэтому больным выдавали серого цвета костюм, с начесом, похожий на спортивный, и халат почти такого же цвета. Так что я был заметен со всех сторон, но реакции извне не было. Пришлось возвращаться восвояси. Но все равно из этой своей вылазки я сделал очень полезный вывод. Чуть позже читатель поймет, какой.

Среди тиши одиночной камеры можно, хоть и с горечью, вспомнить прошлое, спокойно оценить настоящее и не торопясь обдумать будущее. Но как это сделать в больничной палате, забитой придурками? Это была сложно, но все же возможно. Представьте себе человека, который живет среди группы людей, но ни с кем не разговаривает, углубленный в свое занятие рисованием, что-то бормоча себе под нос и абсолютно не обращая внимания на все, что его окружает. Этим человеком был я, точнее, играл его. В первые ночи пребывания здесь я избрал именно такую тактику, ей и следовал до конца. Целыми днями я рисовал, используя для этого любой клочок бумаги, который мне попадался под руки. Видя такое рвение к прекрасному, одна из медсестер принесла мне большущий альбом и коробочку цветных карандашей. Я радовался, как ребенок.

Чего ради, сам не знаю, я выбрал своим времяпровождением занятие рисованием, ведь ни в школе, ни где бы то ни было еще не встречал человека, который хуже меня мог это делать. Да мне и не нравилось никогда рисовать. А тут на тебе. Наверное, так легче было вести свою игру, как бы занимаясь своим «любимым» делом, а исподлобья или боковым зрением карманника наблюдать за всем вокруг. Да, скорее всего, так оно и было.

Но рисование — это ладно, я решил, что этого будет маловато и следует внести какое-то новшество. Голь, как говорится, на выдумка хитра. Каждый день я распарывал свою подушку, часами перебирал вату, тщательное ее сортируя, а затем вновь зашивал. Иголку я позаимствовал у какой-то женщины. Их здесь тоже было не мало. Таким образом я решал сразу две задачи. Первая была ясна как божий день, а вот вторая была куда более прагматична.

Я не мог спать на спине по двум причинам. Сзади, на затылке болел шов, и лежа на спине я всегда кашлял, что также придавало некоторые неудобства, связанные с болевыми ощущениями. Ведь у меня было одно легкое и в то время я еще курил. Кстати, о куреве. По моим рентгеновским снимкам было отчетливо видно, что я курю. Так вот, как-то, пока я где-то ходил, принесли три пачки разных марок сигарет и положили мне на тумбочку. Я, еще только войдя в палату увидел, что обо мне помнят и впоследствии даже не взглянул на них. Так, окинул боковым взглядом карманника и забыл. Подобные примочки[112] были в ходу у легавых ГУЛАГа, только цель была разная. Здесь, хотели выкупить мое состояние, а там унизить, бросая на пол то окурок, то целую сигарету. Подними, перейди через свои понятия, и ты никто, и звать тебя теперь ни как.

Глава XII

Feci quod potui, faciant meliora potentes[113]

Как вы думаете, кого больше ожидает успех, узника, который замышляет побег или надзирателя, который его охраняет? Ответ очевиден. Конечно же, узника. Но что бы прийти к такому заключению, необходимо иметь опыт. А он имелся, и с лихвой. Из каких только заведений закрытого типа я не бежал! Начиная с ДВК (детская воспитательная колония) Каспийска, Новошахтинска и Куртата (Сев. Осетия), когда мне было всего лишь 12–13 лет и заканчивая зоной в болотистой таежной глуши, где я чуть не стал кормом для волка и свирепых лагерных овчарок. Но чтобы на кону стояла жизнь или смерть, такого еще не было. Я не имею в виду форс-мажор, когда ты во