Вся Робин Хобб в одном томе - Робин Хобб

броске врезался в холодный черный камень, и его, озадаченного и злого, откинуло назад. Он наотмашь ударил по камню, длинные черные когти взвизгнули, столкнувшись с поверхностью колонны. Они исчезли, в безопасность или в забвении — я не мог сказать. А у нас с Лантом шансы выжить сократились до одного, ибо медведь развернулся и выбрал себе новые цели.

— Деревья! — рявкнул я Ланту. Других слов ему не потребовалось. Я последовал за ним, как только он пробороздил снег в направлении раскидистого вечнозеленого дерева. У дерева не было нижних ветвей, я подсадил Ланта, затем взобрался сам. Для городского мальчика он неплохо лазил. — Выше! — крикнул я ему. Так мы и поднимались, цепляясь ногами в чулках за грубую кору и ломая ногти. Лант добрался до толстой ветки. — Забирайся на неё! — выдохнул я, и он залез.

Если бы медведь был моложе или меньше, то мы были бы в серьезной опасности. А так он предпринял несколько попыток последовать за нами, впиваясь когтями в кору и отдирая куски, потом какое-то время кидался на ствол так, что под его натиском дерево качалось. После того, как ему не удалось нас достать, он обратил свою ярость на наши палатки. Моя не представляла для него проблемы. Он быстро её исполосовал и перевернул, изрывши вдоль и поперек в поисках еды, а потом зарычал на тряпку, все ещё путавшуюся в его больном зубе, и двинулся прочь с гирляндой из полотна, свисающей между его массивной головой и бугром плеч. Я отвернулся, когда он набросился на шатер Элдерлингов, не в силах смотреть на его уничтожение.

— Из какого он материала? — услышал я изумленного Ланта и отважился глянуть вниз. Медведь опрокинул шатер и теперь сражался с текучей тканью, катаясь в медвежьем, драконьем и змеином клубке. Его борьба открыла свету все ещё стоявший на огне котелок, наши спальные места и остальное имущество. Он полоснул по ткани, но никаких прорех в ней я не заметил.

— У нас ничего не осталось! — послышался плач Персиверанса с его дерева, но в ответ ему я прокричал: — Мы останемся в живых. Оставайся на месте, парень!

Думаю, в конце концов медведь решил, что одолел шатер. Он вернулся к нашему продовольствию; он проливал, ломал и пожирал, а потом в рыке изливал свою ярость на боль. Я ненавидел его за то, что он творил, но в то же время меня мучили уколы сопереживания его мукам. В этом году его ждала смерть, и для такого старика смерть не из легких.

Когда он распотрошил мою сумку, и я увидел, как драгоценные книжки Пчелки падают в снег, из меня вырвался вопль потери, и я полез вниз по стволу. Лант схватил меня за шиворот.

— Нет, — запротестовал он.

— Пусти!

— Попытайся внять совету, который ты дал мальчишке-конюшенному. Не разменивай жизнь на вещь, несмотря на всю её значимость.

Он держался на дереве не очень надежно, и на один сумасшедший миг у меня возникло желание рвануть его вниз и позволить ему упасть в снег. Вместо этого я уперся лбом в грубую кору и, к моей досаде, огромное потрясение чувства утраты и стыда накрыло меня. Лант продолжал держать меня, видимо, опасаясь, что я высвобожусь и просто упаду. Я не собирался. Я цеплялся, пока боль утраты терзала меня. Я проклинал свое горе, которое никак не отпускало меня, которое нападало из засады и, пробуждаясь, каждый раз лишало меня контроля над собой. Книги были вещью, а не моим ребёнком. Свечи, напоминающие слоновые кости, разбросанные по снегу, не были Молли. Но это было все, что осталось у меня от жены и дочери.

Издалека до меня донеслось пощипывание Скилла.

Фитц? Ты жив?

Да, — уныло ответил я Дьютифулу. Я живу. Не то, чтобы очень хотелось, но я живу.

Опасность? — его Скилл был слабеньким, как дымок.

Я опустил стены, вдруг обнаружив, что выстроил их против шепчущих воспоминаний площади и дороги Скилла. Скилл также быстр, как мысль. За один удар сердца он узнал обо всем, что с нами случилось.

Я могу послать вам помощь. Я могу…, — и что бы он там ещё не предлагал, унеслось прочь.

Нет. Никого не присылай. Мне необходимо пойти за Шутом. — Я с силой отправил мысль, гадая, получил ли он её. Решение, о котором я не думал раньше, было теперь очевидным. Как только медведь уйдет, мы соберем все, что можно, и воспользуемся порталом до Кельсингры. Если Шуту и Спарк удалось добраться туда, то им наверняка понадобится помощь. Если же нет, то, по крайней мере, я буду об этом знать. Оставить Ланта и Пера здесь и отправиться в одиночку я не мог, так как они остались бы без укрытия и припасов, кроме того, велика вероятность того, что медведь вернется. Значит мы пойдем туда вместе. Я надеялся, что с другой стороны нас не будет поджидать красный дракон.

Старому медведю, вероятно, уже давно не попадалось приличной еды. Обратив в бегство и разогнав помеху в нашем лице, он продолжал свой грабеж. Наше продовольствие не могло сравниться с его аппетитом, тем не менее, он был избирателен в своем копошении и потрошении. Попытки съесть сыр скорее всего приблизили неизбежный конец его жизни. Он частенько останавливался, чтобы рыкнуть от боли и гнева и поковырять лапой в пасти с узлом ткани на больном зубе. Мы, загнанные и трясущиеся, сидели на деревьях почти до полудня. Большую сумку, которую тащила Спарк, он растрепал в дикое разноцветье из юбок, шарфов и нижних юбок. Сумка Шута содержала сокровищницу для лудильщика со всякими своеобразными штуками. Когда медведь, наконец, убедился, что найти и съесть больше нечего, то побрел прочь расслабленной походкой, показывающей, что рыночный павильон оставался частью его постоянной территории. Он, определенно, придет снова.

Даже когда он исчез из виду, мы ещё какое-то время подождали. Когда мы, наконец, спустились вниз, все были закостеневшие и замерзшие.

— Пер, посмотри, сможешь ли разжечь какой-нибудь огонь. Лант, давай соберем все, что можно.

Первая посетившая меня мысль была о книгах Пчелки и свечах Молли. Я нашел её старый дневник, но не дневник снов. Дневник оказался в лучшем состоянии, чем я думал. На обложке был снег, но маленький замочек со своей задачей справился. Я смахнул с обложки снег, осторожно, чтобы тот не растаял от тепла рук. От моей сумки мало что осталось. Из четырех свечей я смог найти лишь три. Какое-то время я копался в снегу голыми руками, пока пальцы не онемели,