Узбекистан на историческом повороте - Леонид Левитин

А Москва все подгоняла и подгоняла Узбекистан. В постановлении ЦК ВКП(б) и Совета Министров СССР от 3 февраля 1948 г. "Об ошибках КП(б) Узбекистана и Совета Министров УзССР по руководству хлопководством в 1947 г." в самых резких выражениях говорится о забвении в Узбекистане общегосударственных задач в пользу местных интересов. И это в то время, когда площадь засеянных хлопчатником полей долгое время занимала почти 80% всех обрабатываемых земель, когда рациональная структура земледелия была разрушена и для зерновых культур выделялись некачественные земли с дефицитом воды, когда резко снизилось производство фруктов и овощей. Причем закупочные цены на хлопок были настолько низкими, что едва покрывали производственные затраты.

Изнурительным трудом на сборе хлопка были до глубокой осени заняты женщины и дети. Высокая заболеваемость и детская смертность, низкое качество образования - вот цена, которую Узбекистан платил за навязанную Москвой хлопковую экспансию. Будучи преображенным в одну большую хлопковую плантацию, Узбекистан вышел на путь длительного трагического эксперимента, подтверждая возможность хлопка оказывать отрицательное воздействие не только на сельское хозяйство, но также на промышленность, образование, здравоохранение и в конечном счете общественную нравственность. Влиятельный немецкий политолог Уве Хальбах дал своим материалам о кризисе в советском Узбекистане впечатляющее, хотя и не оригинальное название "Белое золото, белая смерть" (Halbach Uwe. Weisses Gold, weisses Tod... Materielle Krise und ethnische Unruhe in Sowjetisch-Zentralasien, in Biost, 1991, S.2). Действительно, "белое золото" оказалось проклятием.

В связи с тем, что хлопком в Узбекистане засевалось, как уже сказано, почти 80% всех посевных площадей, была нарушена экология региона и высохло Аральское море. Арал, как известно, пополнялся за счет двух источников естественных осадков и воды впадавших в него двух крупнейших среднеазиатских рек - Амударьи и Сырдарьи. Именно из-за неразумного и неумеренного использования водных ресурсов этих рек для орошения Арал стал недополучать почти 90% обычного притока воды. За последние 30 лет он потерял 75% своего объема и 50% акватории. Проблема Арала приобрела планетарный характер. Средняя Азия и Казахстан оказались в эпицентре экологической катастрофы, последствия которой уже сейчас испытывают на себе 60 млн. человек. Аральский кризис влияет и на глобальные экологические процессы в отдаленных от него районах Евразии.

Все это давно и хорошо всем известно. Но необходимо повторять и повторять эти цифры. Они должны звучать набатом тревоги, напоминая миру о беде, страшной и, к несчастью, уже неотвратимой.

Хлопковая специализация Узбекистана обусловила высокую долю сельского хозяйства в занятости населения, производстве валового общественного продукта и национального дохода. В частности, в 1976 г. эти показатели по Узбекистану и СССР выглядят следующим образом: 39,7% и 23%; 22,1% и 14,2%; 32,1% и 16,3%.

Узбекистан серьезно отставал от других республик по производсту и потреблению продуктов на душу населения. Например, в 1955 г. в республике на душу населения было произведено 14 кг мяса, 62 кг молока, 29 кг овощей, тогда как в целом по СССР соответствующие показатели составляли 32 кг, 215 кг, 71 кг.

В ЭТОМ ЖЕ ГОДУ ПОТРЕБЛЕНИЕ В СРЕДНЕМ НА ОДНОГО ЧЕЛОВЕКА В КГ СОСТАВИЛО:

Республика Продукты

Мясо Молочные продукты

Уз.ССР 23 111

Латв.ССР 60 395

Белор.ССР 45 224

Казах.ССР 43 180

Туркм.ССР 33 110

(Ист. Гитлин С. Национальные отношения в Узбекистане: иллюзии и реальность. - Тель-Авив. 1998. С. 192-193.)

Диктат над национальной культурой

Привлекательность для многих и одновременно слабость социализма в его исторической ставке на массы, в его биологической ненависти - на уровне родового инстинкта - к сильному личностному началу, к божьей искре, к самостоятельной и напряженной работе мысли, к индивидуальности. Боязнь всякой незаурядности, вражда к состязательности и конкурентности, подозрительное отношение к творчеству - все это само по себе не могло не вести к деградации людей. Апология массы всегда вербовала и вербует сторонников социализма среди маргиналов, обеспечивает утверждение охлократии, то есть власти толпы.

Именно поэтому Ленин, как известно, не находил лучшего слова для интеллигенции, чем "дерьмо". В официальной большевистской доктрине интеллигенция определялась как прислужница буржуазии, как прослойка между классами, не имеющая исторической перспективы. Недаром и Сталин любил напоминать, что большевики - это люди особого склада, а не какая-нибудь интеллигентская плесень.

Но для себя, для служебного пользования, так сказать, по-гамбургскому счету, большевики понимали, что интеллигенция - это сила, что именно она честь, совесть и мозг нации. Как наиболее образованная часть любой нации, интеллигенция призвана нести в массы просвещение, гуманные и прогрессивные идеи, в конечном счете чувство национального достоинства. Это и являлось для большевиков самым страшным. Поэтому их террор и был направлен прежде всего против интеллигенции, в том числе и национальных республик.

В Узбекистане, как и во всей стране, тоже утверждался искусственный отбор местных кадров. Талант, компетентность, умение уже не играли решающей роли. Это не могло не дать и продолжает по сей день давать ядовитые всходы.

В Узбекистане Москва боролась с интеллигенцией перманентно, время от времени, меняя лишь формы и методы борьбы. Открытый террор 1937-1938 гг., не считавший жертв, сменился в конце сороковых - начале пятидесятых выборочными репрессиями, творившимися без особого шума. Все эти годы для национальной интеллигенции действовало непреложное правило: если хотела выжить, она должна была быть политически благонамеренной перед Москвой.

Главным фронтом идеологической борьбы стала историческая память узбеков. Внешне этой по сути своей беспощадной борьбе придавался характер поиска ответа на сакральные вопросы: "В какой мере может быть воспринято советской действительностью национальное культурное наследство? Как оно согласуется с советским настоящим?"

Именно об этом с пронзительной болью писал Чингиз Айтматов: "Можно отнять землю, можно отнять богатство, можно отнять и жизнь, но кто смеет посягнуть на память человека?!"

Причем в этом отношении складывалась весьма своеобразная ситуация. В русской национальной культуре значительная часть прошлого, по инициативе Сталина, рассматривалась как прогрессивная, истинно народная, обогащающая новую культуру, национальную по форме и социалистическую по содержанию. В отношении же нерусского национального культурного наследства, в том числе и узбекского, Москва придерживалась принципиально иной позиции. Во время очередных кампаний с завидным постоянством отыскивались произведения и творения, содержащие реакционные, враждебные социалистическим идеи.

Показательным в этом отношении был XIV пленум ЦК КП(б) Уз (28-30 августа 1946 г.). В подготовленном в Москве докладе указывалось, что "в ряде научных и художественных произведений имели место ошибки националистического толка. Со стороны отдельных исследователей и историков делались плохо прикрытые попытки идеализации феодального прошлого, слюнявого (стиль-то каков! - Л.Л.) умиления перед этим прошлым".

Кампании травли, первоначально в виде осуждения в печати, освобождения от занимаемых должностей, лишения права трудиться по призванию и т.д., а затем арестов, усилились в конце сороковых годов. В 1951 г. были репрессированы поэт и драматург Шукрулло (Шукрулло Юсупов), видные литераторы Мирзакалон Исмаили, Шухрат, Хамид Сулейман и др. В космполитизме были обвинены Айбек, Тураб Тула.

Апогеем истерии в борьбе с национализмом стал пленум ЦК КП(б) Уз, состоявшийся 21-22 февраля 1952 г. На пленуме - вновь гром и молнии в адрес историков, философов и писателей, страдающих национальной ограниченностью, протаскивающих мысль о том, что далекое прошлое было золотым веком узбекской истории, смазывающих и умаляющих действительно величайшие социалистические преобразования, достигнутые в Узбекистане при советской власти.

Подобный дьявольский шабаш организовывался так или иначе во всех национальных республиках. В начале пятидесятых годов по явно надуманным поводам развернулась ожесточенная критика тюркского героического эпоса "Дастан". В действительности Москва боялась, чтобы прославление борьбы тюркских народов со своими врагами не привело бы в национальном общественном сознании к такой же положительной оценке противостояния российской колонизации.

В аналогичном ключе была проведена кампания против узбекского народного эпоса "Алпамыш".

Крайне остро ставился вопрос о проявлениях пережитков национализма в оценке социальной природы джадидизма. Ведь джадиды тоже были столь нелюбимыми и опасными для большевиков национальными интеллигентами. История джадидизма в течение многих лет находилась в забвении. Вместе с тем джадидизм, как важнейший этап в истории просветительства, являлся своего рода культурным ренессансом в Средней Азии. Тем он и был страшен для Москвы. На пленуме ЦК компартии Узбекистана (12-13 июля 1963 г.) указывалось на необходимость непримиримой борьбы с попытками обелить контрреволюционное, буржуазно-националистическое движение джадидов и реабилитировать его идеологов. И только в последнее десятилетие советской власти карантин в отношении джадидов был ослаблен, стало уделяться большее внимание изучению биографий и трудов представителей джадидизма Махмудходжи Бехбудия, Абдурауфа Фитрата и др., историческое мировоззрение и творческое наследие которых было мало или совсем неизвестно широкой общественности.