Опоздавшие на поезд в Антарктиду - Наталья Труш

– Оль, он там, в Обухове…

Ольга резко повернулась от сковородки, которая стреляла жареным для борща луком.

– Мало мне одного тебя! Оттуда…

– А я, Оль, что, плохой? – посерьезнел вмиг Леха.

– Нет, Леш, ты что?! Ты мне родной. И я знаю, что и как с тобой было. Все объяснимо: дурак был молодой, влип по-глупому, за все сполна рассчитался. А чужой человек… Нет, Леш, я боюсь!

– Так это ты сейчас боишься! А я тебе о нем все расскажу, письмо напишешь, пообщаетесь… А вдруг понравитесь друг другу?! Оль! Я гарантирую тебе, что это настоящий мужик. Можно сказать – рекомендую.

Ольга задумалась, глядя в окно, и чуть не спалила лук до угольков. Лехе, конечно, можно верить. Но как-то все это неправильно. И как она называться при этом будет – «заочница» вроде?! Не очень-то приятно…

– Оль, никто ничего и знать не будет! Только ты, я и он! Его, кстати, Ильей зовут. Фамилия – Покровский.

– А за что он сидит? – Ольга глотнула водички из стакана. – И как долго сидит? И сколько еще сидеть?

– А вот это пусть он сам тебе расскажет! Не хочу я говорить об этом, не принято так.

– Ну а увидеть фотографию его можно? – спросила Ольга, краснея.

– Это можно! Фотку щаз прямо и принесу! – Рассол вылез из-за низенького стола, вышел на лестничную площадку. Ольга слышала, как он провернул ключом в замке.

Вернулся подозрительно быстро. «Хитрован! Видать, не сейчас придумал все это знакомство! И фотка близко лежала – искать не пришлось!» – подумала девушка.

С любительской фотографии на нее смотрел симпатичный мужчина. Не мальчик. Видно, что человек взрослый, серьезный.

– А вот еще! – Леха пощелкал кнопками мобильного телефона, нашел фотоальбом. Ольга наклонилась к нему через стол, и они стукнулись лбами, рассмеялись.

Снимки были сделаны в основном в каком-то спортзале, где приятель Лехи, видимо, активно поддерживал свою физическую форму. И еще пара снимков с кошкой.

«С кошкой – это хорошо!» – машинально подумала Ольга. Человек, любящий животных, сразу становился ей близким, потому что она сама была такая.

– Ну как? – спросил с любопытством Рассол. – Понравился?

– Ну, ты даешь, Леш! Сразу вот так и «понравился»?! «Нравится» или «не нравится» я пойму только при личной встрече. А по фото могу сказать только одно – не отталкивает. Это уже много, как ты понимаешь.

– Ну, тогда знакомимся? – форсировал события Леха. – Письмо напишешь?

– Нет, не напишу! Нашел, тоже мне, Татьяну Ларину! Нет уж, давай так: я ему понравилась, вот пусть он и напишет.

О том, что Илья Покровский старше Ольги почти на двадцать лет, Леха говорить не стал. Зачем? Да и что тут такого?! Звучит страшно – разница в два десятка лет, а на самом деле – какая разница? И кто сказал, что есть какие-то возрастные рамки – от и до?!

И уж конечно, ни слова про то, за что и как давно Илья Покровский отбывал наказание. Это уж сам пусть рассказывает, если посчитает нужным.

Первое письмо от Покровского было коротким, лаконичным. Не письмо даже, а записка. Илья написал Ольге, что одинок, но у него есть взрослый сын, родители с домиком в деревне. Было свое дело, увлечения, друзья. «А потом я попал в переплет, и выход из него был только один. Вернее, были другие выходы, но я ими не воспользовался по разным причинам. Может быть, когда-нибудь я Вам обо все расскажу».

Ольга письмо Покровского прочитала два раза. Ответила коротко. Две строчки о себе без причитаний и жалоб на судьбу. В ответ на его предложение «дружить и переписываться» написала, что готова общаться, но только при условии полной открытости. «Терпеть не могу вранья!» И добавила достаточно резко: «Вас послушать, так все там у вас белые и пушистые, а кто же тогда бандиты?»

Покровский на ее резкость не обиделся. Наоборот, за несколькими строчками он увидел не девочку-ребенка, а личность, девушку с характером. Это ему очень понравилось. И он стал писать ей длинные письма мелким убористым, похожим на бисер почерком.

Он рассказывал ей истории из своей биографии. Писал вдумчиво и подробно, даже сам во вкус вошел с этим писательством. У него появилась потребность доверять бумаге то, что нельзя было доверить людям – мало ли как они могли воспользоваться этой информацией! И памяти доверять тоже было нельзя. У нее, у памяти, как оказалось, век короткий. Каких-то десять лет прошло, а он уже детали многие позабыл. Но почему-то очень хорошо помнит запах пыльных улочек южного города – терпкий, тополиный, провинциальный. Мирный…

Ему доставляло особое удовольствие копаться в самых дальних уголках своей памяти, таких же пыльных, как этот южный город. А ведь когда-то память была отменной – текст дословно запоминал целыми страницами. Уникальная была память. И голова светлая.

По голове нельзя бить человека. Она – голова – от этого перестает быть светлой. Она забивается серой пылью, которая хранит тополиный запах. Тополя эти южные, особенные, не такие, как на севере. И как-то по-особенному называются.

Пирамидальные! Вот как!

А пахнут как самые обычные.

Вот ведь странные свойства памяти: главное что-то уплыло, забылось безвозвратно, а запах этот тополиный помнится, будто это так важно. И это настраивает на какой-то лирический лад, хотя события последнего десятилетия к лирике имеют такое же отношение, как он, Илья Покровский, к лебедям из балета. И когда он погружается в свои пыльные воспоминания, в голову забирается предательская мыслишка о том, что вся эта лирика неспроста. «Ох, неспроста, – думал Илья Покровский, вычерчивая на тетрадном листе геометрические фигуры. – Я становлюсь сентиментальным. Это что – возраст или мудрость? Или мудрость, рожденная возрастом?»

«…Бандиты, говоришь? Ну, тогда слушай, девочка, правдивую историю, которая, может быть, поможет тебе разобраться в том, кто у нас был бандитом…

…Нас было двое: я и дружок мой питерский, Сережа Галкин. Мы искали себя в этой жизни. Как уж умели, так и искали. Конечно, можно сказать, что не совсем праведными путями. Даже больше тебе скажу: совсем не праведными! То, чем занимались мы, вполне подпадало под некоторые статьи закона. Нет, ты не подумай только, что мы были какими-то беспредельщиками. Как перед Богом, говорю, что никого никогда не убивал, не калечил, не грабил. Вот комбинации выстраивал – это было. И эти комбинации приносили деньги. Порой очень большие.

Это время было такое. В девяностых все ринулись зарабатывать как могли. Причем некоторые жуки разжирели на навозе дармовом до неприличия, шевелиться не могли, так разжирели. Воровали вагонами и пароходами. И почти легально, организовывая какие-то фонды и благотворительные шарашки. А на деле хапали в свои карманы из казны, не стесняясь ни капельки.