Кока - Гиголашвили Михаил

Лудо поддакнул:

– А кто подарил осьминогу восемь лап, две тысячи присосок и мешок с красками? И почему всё это богатство одному осьминогу? Может, змея тоже хотела бы иметь восемь лап, да ей не дадено? И откуда осьминог знает, в какой цвет когда окрашиваться, если сам он, как говорят зоологи, дальтоник?

Ёп, многозначительно хмыкнув при слове “дальтоник”, решил не вдаваться в детали и только спросил:

– Зачем часть змей ядовита, а другая – нет? За что они обделены ядом, столь нужным при охоте, когда у тебя нет ни рук, ни ног, ни клыков, ни зубов, ни слуха, ни нормального зрения?

Добавил и Кока:

– Какой кудесник снабдил сумками австралийских животных? И главное: зачем? Если так удобнее выращивать детёнышей, то почему на остальных континентах природа до этого не додумалась?

Лудо предложил тезис: чем выше интеллект животного, тем дольше с ним остаются его детёныши. Чем ниже интеллект, тем меньше животное заботится о потомстве. Скорпионы хватают всё, что шевелится, хоть чужих детёнышей, хоть своих. А некоторые жабы просто сами тупо жрут свою икру…

При слове “кавиар”[65] Коке представился громадный кусок лаваша с маслом и свежей паюсной икрой, приносимой во двор проводниками с бакинского поезда. Было бы очень кстати. Жареная рыба съедена, но не насытила, от голода бурчит в животе.

– Нет ли ещё пожевать? – зевнул он. – Не осталось ли чего с завтрака?

Да, есть круассан и очень полезный молодой чеснок. Ёп вынес их на золочёной тарелочке, присовокупив полбутылки овощной водки. Разлили в крошечные рюмочки, вспомнив русских богатеев и тридцать пять рюмок по двадцать грамм. Чокнулись.

– За акулью двурогую матку! За осьминогов-дальтоников! За змей, без рук и ног пропитание добывающих! Будем мудры, как змеи, сильны, как акулы, страшны, как львы! – подытожил Кока, а Лудо напомнил:

– И не будем забывать, что конец каждого льва жалок – молодняк выгоняет его из прайда, отнимает самок, семью; лев не умеет охотиться, питается всякой падалью, зубы выпадают, и в конце концов гиены разрывают старика на части! Сам жрал всю жизнь чужое мясо – теперь и твоим полакомятся чужие!

Видя, что психи окончательно помирились, Кока решил отправиться в подвал, усталость давала о себе знать. Ни чёрствый круассан, ни полезный молодой чеснок его не прельщали.

В подвале улёгся на матрас. Одиночество вновь стало вползать в душу. Кока почти физически ощущал, как он несчастен: тут, один, скрючен под рванью, не знает, что делать, но чувствует, как что-то плохое нависает над ним, давит, не даёт дышать. Башка трещит. Шум в ушах не стихает, он бесконечен, как неисправный неон…

Как же хорошо было в детстве! Ходили на ёлку во Дворец пионеров, в Зеркальный зал. Гуляли в парке Муштаид. А подъём на Пантеон всегда был связан с появлением гостей, которым надо обязательно посмотреть могилу Грибоедова. После Пантеона обычно следовало посещение ресторана на фуникулёре, поэтому маленький Кока, в предчувствии шашлыков, мирился со скучными могилами и украдкой, пока взрослые вели умные разговоры, изучал дородных русских туристок – их всегда было в обилии возле склепа Грибоедова.

А на Пасху и Рождество все ездили на службу во Мцхету. Выезжали на двух машинах. Общую координацию осуществлял дядя Ларик с пистолетом в кобуре под мышкой.

– Не могу никак понять, чем Бог так рассердил большевиков, что его надо было запрещать? – удивлялась по дороге Мея-бэбо. – Объявили бы декретом, что старая церковь ошибалась, что Бог един в двух лицах – Ленин – Сталин. И пророки готовы – Маркс, Энгельс, оба брадаты, чем не библейские рожи?.. Коммунисты – секта, ересь, вроде скопцов или плясунов. Они невежественны, дики и грубы, как и всякие сектанты.

А дядя Ларик добавлял:

– И упрямы, как кахетинские ослы! – Хотя сам полвека провёл в партии ослов.

Поглядывая на бабушкины руки в перчатках, с веером, дядя Ларик с почтением спрашивал, как можно умудриться всю жизнь проходить в перчатках, шляпках, вуали, с веером – и не угодить в лапы ГПУ-НКВД, на что бабушка, усмехаясь, отвечала:

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

– Я просто жила, не обращая на них внимания. Я их не замечала, как летом мух. И мне совсем не интересно, где мои мужья зарабатывали на кусок хлеба. Один был из органов, второй – из торговли, третий – из науки. Ну и что? Как раньше неандерталец приносил на плечах тушу горного барана, так и теперь муж должен приносить мясо в дом, благо мужчины недалеко ушли от неандертальцев в своём умственном развитии.

В храме Светицховели их встречал низенький однорукий гид с красным, вечно насморочным носом. Он бойко рассказывал о войнах, битвах и богах как о делах обычных и даже рутинных, в коих чуть ли не сам участвовал. Когда доходил до истории слепка руки мастера на портале храма, Кока всегда с опаской поглядывал на пустой рукав гида, подозревая тут какую-то связь. Как-то спросил об этом. Дядя Ларик охотно согласился:

– Этот гид наверняка той пропавшей рукой делал что-то плохое – воровал или письку трогал, и за это Бог наказал его.

– Жертва? – понимал маленький Кока со страхом, будучи и сам не без греха по части воровства мелочи из родительских кошельков и троганья письки.

– Жертва, – соглашался дядя Ларик. И сурово прибавлял: – Если ты будешь что-нибудь плохое делать, то и у тебя рука отсохнет!

Кока замирал от ужаса, а бабушка запрещала дяде Ларику пугать ребёнка, пусть лучше отведёт их к садоводу Михаилу Мамулашвили.

– Надеюсь, цветы ещё не подпали под какой-нибудь большевистский идиотский декрет и запрет?

И все гуськом по тенистой улице шли в сад, где цвела флора со всего мира. Поэты и артисты считали за честь получать на свои юбилеи корзины от волшебника Михаила в серой войлочной шапочке. На вопросы гостей садовод отвечал, что все эти растения – из разных стран, прижились на нашей щедрой земле, где всегда есть место хорошему, но за родиной надо ухаживать, как за матерью, чадом или садом, без этого все зарастёт сорняком, – природа хоть и щедра, но сурова, у неё свои законы, и она никому ничего не прощает. И волшебник поил гостей домашним вином и срезал каждому по розе, которую надлежало засушивать – для гербария…

Но детство Коки было омрачено страхом смерти матери. У неё были проблемы с сердцем, и все постоянно шантажировали этим Коку. При малейших шалостях начинались крики:

– Ты убиваешь свою мать! У неё больное сердце! Ты хочешь, чтобы она умерла? Хочешь такую красавицу в гроб уложить? – И так далее, в разных вариациях, отчего Кока замыкался, ощущая свою постоянную тяжкую вину и безотчётный страх за мать, за себя, за всех. Клял себя матереубийцей, но иногда думал, что даже хочет смерти матери, особенно когда та гнала его мыть ноги после дворовых игр. Оттого, что мать была красива, его злодейские происки казались особо мерзкими и угнетали психику с самого детства.

Вспугнутые мысли носились в голове. Он то думал, что с порошком надо завязывать, то, страшась ломки, начинал прикидывать, где завтра его взять. Вспомнив двух черномазых прощелыг, обманувших его с гашишем, Кока стал сердиться на всех негров – их он терпеть не мог. В советское время студентов-африканцев в Тбилиси не посылали – после того как те покусились на честь сокурсницы и были убиты её братом.

А как в Париже доставали его негры-дилеры – вороватые, наглые, хитрые, с их арбузными улыбками и мутными белками глаз!.. Да и чего дивиться? Вот Лудо вообще считает, что они – промежуточное звено между хомо сапиенс и животным миром. И Ёп утверждает, что у негроидной расы мозг весит на триста граммов меньше, чем у европеоидной, а триста граммов нейронов – это не шутка:

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})

– Зачем вообще эту Африку расколонизировали? Работали бы себе на плантациях, тягали вагонетки, рубили породу. Был порядок. Все занимались тем, что умели: белые – создавали, думали, проектировали, негры – пахали, работали. Нет, дали им свободу! Что вышло? Ничего, кроме крови и междоусобиц!