Наука Плоского мира. Книга 2. Глобус - Терри Пратчетт

– О, я понимаю, – сказал профессор современного руносложения. – Знаете, это хорошо, что мы волшебники, иначе все эти путешествия во времени совсем бы нас запутали…

– По крайней мере, теперь мы знаем, что Гекс может входить с нами в контакт, – сказал Думминг. – Я попрошу его снова вернуть нас назад.

Библиотекарь проследил за тем, как они исчезли.

В следующее мгновение все остальное исчезло вслед за ними.

Глава 14

Винни-Пух и пророки

У Угов не было ни настоящих историй, ни ощущения себя во времени. Как и понятия будущего и желания его изменить.

Мы-то знаем о существовании других вариантов будущего…

Как заметил Думминг Тупс, наша вселенная многогранна. Мы оглядываемся на прошлое, замечаем времена и места, которые можно было бы изменить, и думаем, в каком настоящем могли бы оказаться. Аналогичным образом мы смотрим на настоящее и представляем другие варианты будущего. И думаем, какое из них наступит и что нам нужно сделать, чтобы повлиять на его выбор.

Мы можем ошибаться. Не исключено, что правы фаталисты, считающие, что все предопределено. И что все мы – автоматы, вырабатывающие детерминистическое будущее точной как часы вселенной. Или же правы сторонники квантовой философии, и все возможные варианты будущего (и прошлого) сосуществуют. Или все существующее является лишь одной точкой в многогранном фазовом пространстве вселенных, лишь одной картой из колоды Судьбы.

Как мы научились ощущать себя созданиями, которые существуют во времени? Которые помнят свое прошлое и используют его (как правило, безуспешно), чтобы управлять будущим?

Это случилось очень и очень давно.

Рассмотрим первобытного человека, который смотрит на зебру, которая смотрит на львицу. Три мозга млекопитающих заняты принципиально разными задачами. Мозг травоядного обнаружил львицу, но едва ли он охватывает (это лишь наше предположение, понаблюдайте за лошадьми в поле) все окружающие его 360°, и отметил некоторые объекты, например пучок травы или самку, у которой, возможно, течка, самца, подающего ей соответствующие сигналы, три куста, за которыми, вероятно, скрывается какой-нибудь сюрприз… Если львица сдвинется с места, ей мгновенно будет отдан приоритет, но не всецелое внимание – ведь есть и другие факторы. За теми кустами может прятаться другая львица, и мне лучше убраться подальше в ту милую травку раньше, чем это сделает Чернушка… Глядя на ту высокую траву, я вспоминаю ее прекрасный вкус… ЛЬВИЦА СДВИНУЛАСЬ С МЕСТА.

Львица думает: «Какой милый жеребец, за ним не побегу, он слишком силен (воспоминание об ударе в глаз копытом), но если заставлю его побежать, Дора выскочит из-за кустов и, скорее всего, бросится на ту самку, которая пытается привлечь самца, а я потом смогу побежать за ней…»

Наверное, этот план не лучше, чем у зебры, но предвидение будущего и влияние воспоминаний на настоящее планирование в нем налицо. Если я сейчас поднимусь…

Человек смотрит на львицу и на зебру. Даже если это Homo erectus, мы готовы биться об заклад, что у него в голове вертятся истории: «Львица сорвется с места, зебра испугается, другая львица побежит за… ага, за той молодой самкой. И тогда я выбегу и встречусь с молодым самцом; я вижу, как набрасываюсь на него и ударяю камнем». Homo sapiens мог бы придумать более эффективный план – у него более крупный и, очевидно, производительный мозг. Возможно, он с самого начала мог просчитать несколько вариантов, предусмотреть сценарии с «или» и даже «и», который завершается фразой «и я стану великим охотником и познакомлюсь с хорошенькими женщинами». «Если» появилось не сразу, примерно в одно время с наскальной живописью, и все же способность предвидения продвинула наших предков гораздо дальше хищников и их добычи.

Есть несколько предположений о том, почему наш мозг внезапно вырос примерно вдвое – от необходимости запоминать лица членов своей социальной группы, рассказывая сплетни о них, и конкуренции с другими охотниками и собирателями до соревновательной природы языка с выстраиванием структуры мозга таким образом, чтобы лжец мог удачно применять свою ложь, а тот, кому лгут, мог лучше ее распознавать. Такие улучшения всегда привлекательны. Из них получаются хорошие истории, такие, что мы легко можем себе представить, заполняя фон, когда слушаем фразы или рассматриваем картинки. Конечно, это не делает их правдой, как и наше очарование историей о том, как мы эволюционировали на побережье, не доказывает существования «водных обезьян». Истории служат наполнителями любых реальных обстоятельств, какими бы они ни были: метаобъяснение причины, по которой наш мозг увеличился, состоит в необходимости роста конкурентоспособности за счет всех предыдущих опытов и многого другого.

Допустим, что человек, наблюдающий за жизнью дикой природы, – это оператор телепередачи о животном мире. Всего пятнадцать лет назад у него, скорее всего, был бы «Аррифлекс» (а если бы снимал сам для себя, то наверняка мог бы себе позволить лишь «Болекс H16»), 16-миллиметровую кинокамеру, вмещающую 800 футов (260 метров) пленки и, возможно, еще дюжина рулонов в рюкзаке (800 футов хватает лишь на 40 минут съемки: хороший или очень везучий оператор запишет на них минут пять полезного материала). Сейчас это была бы видеокамера, которую в те годы считали бы чудом: она позволяет вновь и вновь использовать всю длину, пока та не заполнится пятиминутными фрагментами вся, от начала до конца. Все, чего он желал, теперь содержится в аппарате, который он держит в руках: он фокусирует изображение, стабилизирует небольшие вибрации, может опускаться до невероятно низких уровней освещения (для тех, кто рос вместе с кинопленкой) и зуммирует гораздо сильнее, чем когда-либо.

По сути, это магия.

А в голове у него вертится дюжина альтернативных сценариев с львами и зебрами, и он мгновенно переключается на какой-нибудь из них, как только животные позволяют убрать лишние варианты. В действительности он думает обо всем сразу, оставляя работу опытной профессиональной части мозга, пока сам предается мечтаниям («Я получу за это награду и познакомлюсь с хорошенькими женщинами»). Это как движение по пустому шоссе – много мыслей оно не отнимает.

Наши предки довели до совершенства свою способность оценивать альтернативные сценарии. А умение создавать истории, основываясь на происходящем, позволило нам довольно эффективно запоминать и воспроизводить эти события. И, в частности, использовать их в качестве поучительных историй, направляющих в нужное русло будущие действия наших детей. Людям требуется очень много времени, чтобы привести свой мозг в готовность к работе – по меньшей мере, вдвое больше, чем нашим братьям и сестрам из рода шимпанзе. По этой причине трехлетние шимпанзе ведут себя практически так же, как взрослые, и даже способны производить некоторые умозаключения шести- и семилетних детей человека.

Но маленьким шимпанзе никто не рассказывает историй. Это наши дети слышат их, как только начинают распознавать слова, и к трем годам сами сочиняют истории о том, что с ними происходит. Мы впечатляемся их словарным запасом и успехами в усвоении синтаксиса и семантики, но нам стоит также заметить, как хорошо они превращают события в повествовательные истории. Примерно с пяти лет дети заставляют родителей совершать ради них различные действия, помещая их в контекст повествования. Большинство их игр со сверстниками также имеет контекст, в рамках которого обыгрываются истории. Создаваемый ими контекст аналогичен тому, что содержится в сказках о животных, которые мы им рассказываем. Родители не учат детей, как это делать, и детям не нужно извлекать «правильные» навыки рассказывания историй из поведения родителей. Это обеспечивает эволюция. Судя по всему, это вполне естественно – мы же все-таки Pan narrans: мы рассказываем детям истории, и от этого процесса получают удовольствие и дети, и родители. Мы узнаем о «рассказии» на ранней стадии своего развития, а потом используем и стимулируем его на протяжении всей жизни.

Развитие человека – это сложный рекурсивный процесс. Это не просто чтение «схемы» ДНК и создание новых рабочих фрагментов (в отличие от новой народной биологии генов). Чтобы показать вам, насколько удивительно наше развитие, несмотря на кажущиеся простоту и естественность, мы обратим ваше внимание на ранние отношения между родителем и ребенком.

Заметьте, слова «составной» и «сложный» – это не одно и то же, и разница между ними приобретает все большее значение для научного мышления. «Составной» – это когда целая группа вещей объединяется для достижения определенного эффекта. Примером служат часы или автомобиль, в котором каждый из компонентов – тормоза, двигатель, корпус, руль – делает вклад в общее дело, выполняемое всей машиной. Точнее, здесь присутствует некоторая взаимосвязь. Когда двигатель набирает обороты, создается гироскопический эффект, из-за которого руль ведет себя иначе, а коробка передач влияет на зависимость между частотой оборотов двигателя и скоростью движения автомобиля. Если воспроизвести эволюцию человека как процесс сборки автомобиля, где каждая вновь добавляемая деталь «определяется» по генетическим чертежам, нас можно представить только в качестве составного организма.