Птицы и сны. С.-Петербургъ: хроники иномирья - Владимир Слабинский

полканов для участия в их диких развлечениях. Многие гибли, что придало обычаю аромат мужественности и романтизма. В наш просвещенный век ночные скачки не поощряются обществом. Однако, они формально не запрещены, и, более того, ежегодные парады открытия и закрытия «сезона полканов» пользуются большой популярность среди публики. Скучающие обыватели пользуются случаем поиграть со своими благоверными в «полкана и амазонку».

Полканы, несомненно, стадные существа, для общения с себе подобными они могут преодолевать тысячи километров. Общение заключается в употреблении немыслимого количества пива днем в тавернах и барах для полканов, и в бешенной совместной скачке по ночам. Кроме скачки и пива они устраивают дикие конкурсы для развлечения своей необузданной натуры.

Молодой полкан, чье лицо было украшено курчавой светлой бородой, пустился вскачь по набережной Фонтанки, а амазонка, которую он вез, принялась демонстрировать приемы вольтижировки. Я залюбовался свирепой пластикой их движений. Полканы позволяют на себе ездить только своим возлюбленным, от того все совместные их движения полны чувственности и нечеловеческой страсти.

Одновременно с этим, что, несомненно, свидетельствует о склонности нежити к анархии и хаосу, три полкана затеяли состязаться, кто дальше пропрыгает курбетом. Полкан, выделяющийся среди других своим колоссальным размером, большим пивным брюхом и двумя косами, торчащими в разные стороны из-под каски, кинул вверх сардельку. Его товарищи, сшибаясь плечами, с азартом бросились к ней. Возникла сутолока. Одна из амазонок на всем скаку умудрилась встать в рост на спине полкана и, непостижимо прогнувшись, поймала сардельку зубами! Победа тут же была отмечена распитием какого-то напитка, я не смог разобрать точно, но предполагаю, что пива.

Окончив празднование, полканы образовали некое подобие строя и внезапно бросились вскачь через мост. Дальнейшие события длились не более тридцати секунд, но навсегда останутся в моей памяти воспоминанием, наполненным ужасом и стыдом.

Полканы были быстры как ветер, им понадобилось не более нескольких мгновений, чтобы пересечь мост. Амазонки торжествующе вскинули верх руки.

И вдруг, из неоткуда, у них на пути выросли два сфинкса. Словно мощные скалы приняли сфинксы на себя удар полканов, разрезали группу и сокрушили несколько человеко-лошадей. Кровь широким потоком залила Египетский мост. Сфинксы с неуловимой для глаза быстротой, словно косами, разили несчастных своими когтистыми лапами. В разные стороны летели части тел, ошметки кожи и внутренностей убиенных. Никогда ранее мне не приходилось видеть столь ужасающей картины убийства. Полканам претила роль безропотных жертв. Парни не робкого десятка, они были умелыми бойцами. Отчаянно смело бросались полканы на сфинксов, в стремлении нанести удар копытами, схватить за шею сильными руками. Амазонки в храбрости не уступали своим возлюбленным, словно фурии прыгали они со спин возлюбленных на египетских кошек, пытаясь выцарапать им глаза или хотя бы поранить их. Но, увы, все было тщетно. Слишком велика была разница в силе и скорости. Сфинксы, эти совершенные машины убийства, не давали своим противникам ни малейшего шанса. Происходящее нельзя было назвать битвой, это было избиение, побоище, резня. На моих глазах сфинкс одним движением лапы, словно перчатку с руки, снял кожу с амазонки, бросил ее тело под себя и, использовав амазонку в качестве упора для прыжка, разорвал ее на части.

Несколько полканов, под предводительством молодого товарища, чья подруга еще недавно радовала глаз вольтижировкой и была убита одной из первых, исхитрились развернуться и бросились назад, уповая на свою скорость и в надежде спастись. Но тут из темноты на мост выпрыгнули, словно ожидавшие этого маневра, еще два сфинкса и в одну секунду расправились с беглецами.

Никто не смог спастись – ни полканы, ни амазонки. Все, кто еще менее пяти минут назад зачаровывал глаза поистине античной красотой тел и грациозностью движений, были мертвы. Покончив с последней жертвой, сфинксы принялись пожирать еще дымящееся мясо.

Я уже было собрался отвернуться, чтобы не видеть это тошнотворное зрелище, когда заметил черную тучу, устремившуюся от готического дома к месту трагедии. Это были летучие мыши! Сотни и сотни этих созданий стремились поживиться свежей кровью жертв. Некоторые из них несли в своих лапках какой-то груз.

– Это зрелище стоит любых денег! – Правдивец с горящими, словно в лихорадочном припадке, глазами оторвался от волшебного шара, налил трясущимися руками полный стакан водки и залпом выпил его. – Это стоит любых денег и это невозможно зарисовать, только непосредственно участвовать в сафари!

Я был готов в ярости наброситься на него. Как это ничтожество может говорить о деньгах после трагедии, разыгравшейся на наших глазах? Жуковский грубо остановил меня.

– Спокойно, доктор, успокойся! Лучше выпей! – И обернувшись к дверям комнаты, громко крикнул. – Водки господам и пошевеливайся, каналья!

Хозяин в ту же секунду появился из-за дверей и при помощи своих детей вкатил в комнату сервировочный столик, уставленный бутылками с алкоголем.

Дамы и господа столпились около стола, наполнили бокалы, и вечеринка продолжилась. Несмотря на некоторую растерянность, никто из присутствующих не испытывал тех сильных чувств, что разрывали меня. Этот факт окончательно смутил меня и сделал окружающий мир несколько нереальным.

– Жуковский, необходимо срочно оповестить полицию! Нужно остановить этот ужас!

– При чем здесь полиция? Полиция все знает и контролирует!

– Жуковский, объяснитесь, что вы имеете в виду?

– Браво, капитан! Я всегда считала, что наша полиция – лучшая в Европе! – Мелисова отсалютовала капитану фужером шампанского. – Господа, я предлагаю выпить за нашего ангела-хранителя, капитана Жуковского!

Компания нестройно крикнула «гип-гип-ура!». Кабальеро расхрабрились и потребовали у хозяина закуску. Правдивец вовсю любезничал с девицами-вешалками.

– Видишь, доктор, публика довольна, – Жуковский пристально и жестко смотрел на меня. – Тебе кажется диким, что мы знаем об этих сафари и не вмешиваемся?

Не в силах что-либо сказать, я лишь кивнул в ответ.

– А как, ты думаешь, еще можно бороться с этой мразью? Мы, доктор, это называем «встречный пал», нежить уничтожает нежить.

– Это бесчеловечно!

– О какой человечности ты говоришь? А когда тебя волкодлаки чуть не сожрали? Думал ты о человечности в тот момент или дрался за свою жизнь, спасал собственную шкуру? А жители города, которые боятся ночью нос высунуть из собственной парадной, и которых полканы смеха ради могут оскорбить, а то и изувечить. Не к тебе идут эти горожане жаловаться на беспредел нежити – к нам. А как я могу очистить Петербург от этой мрази, если закон говорит о том, что перед ним все равны, а сенаторы все уши прожужжали о толерантности! Или мы, или они, доктор, третьему не бывать!

– И все же мы люди, Жуковский, прежде всего, мы – люди…

Чувства переполняли меня, а слова неожиданно пропали. Я хотел быть убедительным и не