Вернись и начни сначала - Марина Медведева

лет я не видела родителей. Со дня похорон Димки. Как они встретят меня сейчас? Будут, как прежде, читать нотации, обвинять в реальных и выдуманных грехах? Или простят наши прошлые ссоры и согласятся помириться? Как-бы то ни было, мне нужно увидеть их. До того, как мы изменим прошлое. На случай, если у нас не выйдет, и я не успею сказать, что люблю их. Несмотря ни на что.

Череда машин уныло тянулась через громадный мост, соединяющий оба берега реки Ист-Ривер. Перед глазами маячил здоровенный экран с мерцающей рекламой:

«Хочешь изменить свою жизнь? Обрести желанное счастье? Приходи в нейроцентр «Новая жизнь». И твоя жизнь изменится к лучшему».

Подобные центры заполонили Хоупфул-Сити. С легкой руки Новаторов нас ежедневно, ежечасно призывали выбросить вредные воспоминания, словно ненужный хлам, и освободить свой разум для новой, беззаботной жизни. Город кишел такими «беззаботиками» с глупыми улыбками на пустых лицах и бессмысленными взглядами. Когда-то и я была такой. После очередной чистки памяти шла по улице, ощущала пустоту внутри и радостно улыбалась. Вспомнила себя прежнюю и ужаснулась. Что, если бы у меня не было Димки? Жила бы себе спокойно в комфортном Хоупфул-Сити и не думала сопротивляться. Не встретила бы Сэма, Кристи, Ивана и не захотела все изменить. Выходит, Димка спас меня от душевной гибели?

Думать так было эгоистично и гадко, и я все еще сердилась на себя, когда мы вышли из автобуса и направились к голубому дому в два этажа, где я провела детство и юность, и где теперь жили мои родители.

Все здесь было знакомо и близко. Терраса, охваченная белыми перилами, с колоннами в греческом стиле. Остроконечная крыша, облепленная старой, потускневшей от влаги черепицей. Длинные окна с решетчатыми ставнями, среди которых одно на втором этаже раньше было моим. Подъездную дорожку возле дома покрывал хрустящий гравий. Вдоль окон столовой и гостиной зеленели ели, которые давным-давно посадил мой отец. Я шла медленно, приближалась с опаской. Будто родной дом стал враждебным, чужим, готовым сопротивляться моему нежданному вторжению.

— Я буду ждать тебя за углом, — Кристи махнула в сторону высоких елей, обступивших наш задний двор. – Уходить лучше по другой улице.

— Пойдем со мной, – сказала я. – На улице тебя могут заметить патрульные.

— Нет, — помотала головой Кристи. – Тебе нужно поговорить с ними наедине.

Она нырнула в кусты и быстро прошмыгнула за угол дома.

Я подошла к двери и нажала кнопку звонка. В ответ раздался мелодичный звук вальса из «Щелкунчика» русского композитора Чайковского — любимая мелодия мамы. Я горько усмехнулась – для них ничего не изменилось. Красивый дом, музыка, театры, рестораны. Будто и не было тяжелых лет. Словно их любимый внук до сих пор жив, а единственная дочь счастлива.

Послышались шаги, дверь распахнулась, и я увидела своего отца.

— Здравствуй, папа! – тихо сказала я и попыталась его обнять. Он неловко прижал меня к себе, потом отстранился, вышел на крыльцо, огляделся по сторонам.

— Тебя никто не заметил?

— Что? – не поняла я.

В папиных глазах я увидела неуверенность и страх.

— Что, если соседи тебя увидели и заявят на нас? – беспокойно спросил он.

— Какие соседи, папа? Я не была здесь больше пяти лет.

Я решительно вошла в дом и закрыла за собой дверь. Хотят они того или нет, я должна поговорить с ними. Все же я их дочь.

Я сбросила куртку, ботинки, поставила рюкзак и внимательно оглядела отца. Все тот же усталый прищуренный взгляд. Папа всю жизнь стеснялся носить очки и постоянно щурился. Среди густых когда-то волос уже намечалась лысина, лицо немного сморщилось. Мне пронзила жалость, и я крепко обняла его. Почему не пришла раньше?

— Как вы тут жили без меня все эти годы?

Папа с упреком посмотрел на меня:

— Аня, скажи, ты стала изгоем? Твое фото вывесили на доску позора среди убийц и наркодилеров.

— Не от хорошей жизни, папа, — скривилась я. – Мне пришлось уехать, чтобы сохранить память о Димке.

— Ты нарушила закон, сожгла дом своей бабушки. Тебя разыскивают. Соседи сплетничают о нас. Твоя мать страдает от сильных мигреней. А тебе все нипочем! Зачем ты пришла, скажи?

Я хотела ответить, но тут скрипнула дверь гостиной, и я увидела свою мать.

— Что тебе нужно, Анна? – голос мамы звенел ледяной сталью. Строгий взгляд карих глаз за стеклами очков замораживал, заставлял ощущать себя нашкодившей девочкой, которой грозило наказание за плохие оценки, порванное платье, найденные в кармане сигареты.

Даже дома мама одевалась с неизменной аккуратностью и педантизмом. Шерстяной костюм, водолазка, на ногах элегантные туфли. Она всю жизнь презирала неряшливость и распущенность и не понимала, отчего, стоит мне выбраться из дома, я падаю в ближайшую лужу, разбиваю коленки и курю вонючие сигареты. Моя неловкость, растрепанные волосы, мятая одежда приводили ее в исступление. Мы были родными и одновременно чужими друг другу. Не было ни понимания, ни близости.

— Мама, я должна с тобой поговорить, — заявила я и уверенно прошла мимо нее в дверь гостиной.

В просторной комнате с серебристыми стенами, обставленной антикварной мебелью с шелковой обивкой, было тихо и пусто. В углу чернел рояль с закрытой крышкой. Когда-то меня учили музыке. Думаю, с тех пор, как я покинула этот дом, крышку рояля поднимали лишь для того, чтобы смахнуть пыль с клавиш.

Я осторожно села на край дивана. Увидела, как мама поморщилась, и невольно улыбнулась – моя одежда после скитаний по подвалам и канализациям явно не блистала чистотой.

Отец не вошел следом за нами. Наверное, отправился в свой кабинет, где, с тех пор как вышел на пенсию, проводил большую часть времени.

— Итак, что ты хотела мне сказать? – спросила мама. Она изящно присела в голубое кресло с золочеными ножками и устремила на меня немигающий взгляд.

Я собралась с духом и постаралась, чтобы мой голос звучал как можно спокойнее:

— Скоро я отправлюсь в опасное путешествие. Когда вернусь, надеюсь, все будет по-другому.

— Впервые за пять лет ты пришла сказать, что уезжаешь? Не просить прощения за то зло, что нам причинила? Всего лишь поставить перед фактом, что тебе нужно уехать?

Надо же! Мои слова взволновали эту снежную королеву. Меня охватил гнев:

— За что мне извиняться, мама? Это же ты порвала со мной. Я горевала, а ты вместо