Техно-Корп. Свободный Токио - Виталий Вавикин

– Не будь трусом, – говорит Шайори.

– Сегодня умер папа, и он никогда не был трусом, – говорит Юмико. – В него выстрелили, и было много крови. В меня тоже стреляли. Мне было больно, но папа спас меня.

Парень на заправке смущен, особенно детской интонацией взрослой женщины. Шайори пытается свести все в шутку, но очарование момента рухнуло. К тому же возвращается Семъяза. Он купил рубашку и брюки, переоделся в туалете, но рубашка еще расстегнута, и парень-заправщик видит покрытый нейронными татуировками крепкий торс убийцы.

– О, не бойся его, – говорит Шайори. – Он недавно прошел курс коррекции и не может никого убить. Только покалечить. Но ведь это того стоит…

Она вскрикивает, потому что Семъяза силой сажает ее в машину. Ревности нет. Он все понимает. Машина срывается с места. Снова свистит ветер. «Да, иногда чувства – это действительно плохо», – думает Кейко. Юмико снова начинает плакать: тихо, беззвучно. Она грызет губу, сдирает зубами кожу до крови. Шайори спит. Юмико трогает якудзу за плечо и спрашивает, почему тетя Мэрико испугалась ее.

– Папа сказал, что я теперь стала взрослой, – говорит девочка. – Тетя Мэрико не хочет видеть меня взрослой?

Якудза молчит.

– Может быть, если бы мы сказали ей, что я не могу вернуться в свое старое тело, она бы приняла меня? – спрашивает Юмико, разглядывая свои новые руки. – Я стала очень взрослой. Почти такой же, как тетя Мэрико.

– Твой отец спас тебя, – говорит Шайори.

Она проснулась. Нейронная татуировка любви деактивирована.

– Мой отец умер, да? – спрашивает Юмико. – Совсем умер?

Шайори смотрит девочке в глаза и осторожно кивает. Юмико тяжело вздыхает и снова начинает тихо плакать.

– Мы позаботимся о тебе, – обещает Шайори.

Ее нейронная татуировка деактивирована, но в голосе звучат забота и нежность. «Не самая удачная коррекция», – думает Кейко, потому что сейчас проявление чувств выглядит обоснованным и разумным.

– Мы ведь позаботимся? – спрашивает Шайори бывшего якудзу.

– В Токио есть тек-инженер, который кое-что должен мне, – говорит он.

– Ты хочешь сказать, что мы оставим ее незнакомому человеку?

– Отправленный за тобой якудза еще жив. Он не остановится, и я не смогу остановить его после коррекции. Этой девочке небезопасно с нами. К тому же… – Семъяза поворачивается и смотрит Шайори в глаза, продолжая гнать по скоростному шоссе. – Думаю, он сможет исправить твою нейронную татуировку любви.

– Я могу это контролировать.

– Нет. Не можешь.

– Могу, – Шайори краснеет, понимая, что Семъяза прав, но признаться не может.

Кейко думает, что тоже, наверное, не призналась бы. Как-то это унизительно, особенно если вспомнить то, что было на заправке. Одно дело – абсолютная любовь к ребенку, а другое дело, когда… «Хотя нет, абсолютная любовь к ребенку – тоже ненормально, – думает Кейко. – Абсолютная любовь вообще больше похожа на безумие. В ней уже нет ничего от любви. Это как занятия спортом с использованием наностимуляторов. Как нейронные наркотики. Как…»

Юмико снова засыпает, убаюканная дорогой и шумом ветра. Мир погружается в темноту. Кейко пытается заснуть вместе с девочкой, но сон в этом состоянии кажется невозможным. Она обречена бодрствовать. Обречена находиться в сознании. Лишь одно успокаивает – все это нереально. Ведь нереально?

Кейко пытается вспомнить предыдущие циклы коррекции. Сколько их уже было? В одном она уверена – когда все закончится, она не сможет быть прежней. Все эти циклы коррекции забрали у нее беспечность. Больше нет чувства, что все впереди. В сознании поселился червь времени прожитых жизней. И пусть она помнит о прожитых циклах только сейчас, а когда все закончится, эти воспоминания удалят у нее из головы, червь останется. Хотя сейчас Кейко была уже готова на десяток таких червей, только бы выбраться из этой иллюзии, где собственное тело превратилось в тюрьму, надзирателем в которой был ребенок. Не самый плохой ребенок – возможно, будь у Кейко дети, она бы хотела, чтобы они были похожи на Юмико, но… Но собственные дети ведь не забирают у тебя тело, не обездвиживают тебя… «Или же здесь тоже какая-то аллегория?» – думает Кейко.

Шум дороги, свист ветра, сны Юмико, ссоры Семъязы и Шайори, остановки на заправках и в отелях…

«Аллегория может быть скрыта во всем. Это ведь коррекция моего сознания», – думает Кейко.

Теперь она ищет подтекст во всем. Прислушивается к каждому слову. Кем может оказаться убийца, преследующий Семъязу и Шайори? Из разговоров она поняла, что его послал отец Шайори, отрубавший ей кисти рук за каждый проступок. Теперь он собирался отрубить ей голову. Но сначала убийца должен был вернуть девушку в родной клан.

«А какое значение имеет клан для меня?» – думает Кейко, когда они останавливаются на ночь в небольшом частном отеле. Юмико спит, а Кейко слушает разговор бывшего якудзы и дочери главы клана Гокудо.

– Эти убийцы, которых послал за нами мой отец, они так же хороши, как когда-то был ты? – спрашивает Шайори.

– Лучше, – говорит Семъяза.

– Лучше, потому что ты прошел коррекцию?

– Нет. У них выше уровень бусидо.

– Но они выглядят моложе тебя. Почти мальчишки.

– Некоторых убийц тренируют лишь для одного дела. Они продолжают совершенствовать навыки, в то время как другие выполняют поручения клана.

Они молчат какое-то время, потом Шайори просит рассказать о том, какими были коррекции Семъязы.

– Я помню только последнюю, – говорит он.

– Тогда расскажи о последней. Что она изменила в тебе?

– Не думаю, что коррекция что-то изменила во мне.

– Но система ведь признала тебя безопасным для общества, к тому же ты не можешь больше убивать.

– Моя неспособность убивать – это блок, а не исправление… Надеюсь, тек-мастер сможет снять его.

– А я нет. Не хочу, чтобы ты забирал жизни.

– Когда-то тебя это не остановило, чтобы подойти ко мне.

– Когда-то я не знала, что брошу ради тебя свой клан.

«Может быть, это намек на то, что я должна уйти из партии технологических нигилистов?» – думает Кейко, слушая, как Семъяза объясняет Шайори, что если они хотят уцелеть, то ему нужны прежние навыки. Шайори говорит, что для того, чтобы уцелеть, не обязательно забирать жизни.

– Мы можем просто сбежать.

– Клан Гокудо не оставит нас.

– И что ты предлагаешь? Убить всех?

– Ты переживаешь за отца?

– Я переживаю за нас!

Вспыхнувшая размолвка затягивается. Они говорят на пониженных тонах, чтобы не разбудить Юмико. «Кто проектирует все эти реконструкции? – думает Кейко, отдавая должное сложной конструкции диалогов, особенно если учесть, что каждый из них предназначен для нее, для исправления. – Интересно, когда я выйду из «Тиктоники», у меня будет шанс подать заявку в центр реконструкции коррекционных программ для заключенных?» Идея нравится Кейко. Идея позволяет мечтать и строить планы, а когда у тебя нет собственного тела, нет собственной жизни, мечты – это единственное, что остается. Особенно когда начинается ночь и все засыпают. Все кроме тебя. Спит даже твое тело, но не твой разум.

«Интересно, если интегрировать модуль любви в ступню, он действительно может дать сбой?» – думает Кейко. Ситуация кажется забавной, но только если твой парень не якудза, а отец не глава клана Гокудо, который за каждую случайную связь отрубает тебе кисти рук. «Интересно, а можно ли отрубить искусственную кисть?» Кейко вспоминает руки Шайори. Если не считать белых полосок шрамов в местах интеграции искусственной плоти в живую, то различий почти нет.

«А если бы мне отрубали часть тела за каждый проступок? – думает она. – Наверное, нужно было бы предупредить, чтобы начинали с пальцев, иначе очень скоро отрубать было бы нечего».

Веселый настрой сменяется грустью. В темноте и тишине вообще сложно веселиться. В голову лезут мысли о том, что случится, когда нейронная татуировка Шайори непроизвольно активируется в следующий раз. Как поведет себя Семъяза, если она зайдет слишком далеко. Какой бы коррекции не подверглась его личность, он все равно остался мужчиной, якудзой, хищником…

Страх окажется провидческим, потому что уже на следующий день Шайори отсечет себе искусственный палец, прося прощения у Семъязы. Детали останутся за ширмой для Юмико, но Кейко будет достаточно увидеть замотанный нанопластырем обрубок мизинца. Да, кисть Шайори, конечно, давно ненастоящая, но имплантат передает боль. Сам отрезанный мизинец лежит весь вечер на столе, завернутый в носовой платок.

– А что это? – спрашивает Юмико, когда ее укладывают спать.

Семъяза молчит. Шайори улыбается девочке. Кейко думает, что они ведут себя точно так же, как ее родители, когда один из них уличал другого в неверности. «Но какое это значение имеет для меня? – теряется она в догадках. – Что хочет показать мне коррекция? Научить терпимости? Но я терпима. Показать, что нейронные татуировки могут обратиться в бедствие? Но я никогда не делала татуировок».