Борьба за евразийские пограничные территории. От возвышения империй раннего Нового времени до окончания Первой мировой войны - Alfred Rieber

Два года спустя очередной неославянский съезд в Софии выявил глубокий раскол среди славянских представителей и сдвиг вправо среди русских делегатов, которые вернулись к старой панславистской линии. И снова потенциал объединяющей имперской идеологии испарился. Тем не менее славянофильские настроения были широко распространены в российском обществе, начиная с императорской семьи и заканчивая спектром общественного мнения, выражаемого в прессе и в Думе с начала и до конца света.126 Более того, российский МИД, особенно его Азиатский департамент, занимавшийся Балканами, демонстрировал сильное, если не сказать единодушное, стремление к развитию связей со славянскими народами. Официальная линия российского правительства вплоть до Июльского кризиса 1914 года заключалась в том, чтобы избегать заражения панславизмом, опасаясь, что это поставит под угрозу и без того шаткие позиции России с Габсбургской монархией. Продвигая российские интересы на Балканах, оно руководствовалось в основном стратегическими соображениями, но в основе их лежала история культурной самобытности. После разгрома правительство решало проблему реконструкции Восточно-Центральной Европы, не приходя к однозначным выводам. Но были сильны настроения в пользу решения, окрашенного в панславянские тона.

Если не считать Габсбургов, российские правители вплоть до начала XX века упорно сопротивлялись конституционным экспериментам как угрозе имперской идеологии и институтам самодержавия. В то же время российский "сценарий власти" в царствования Александра III и Николая II претерпел радикальный сдвиг от светского и космополитического образа империи к более узкому национально-религиозному мифу. Это означало, что, когда в результате революции 1905 года представительное собрание - Государственная дума - было окончательно отвоевано у монархии, идеологический разрыв между правителем и правителем увеличился. Неудивительно, что царь Николай II отрицал, что "Основные законы", создающие новые представительные учреждения, устанавливают пределы его самодержавной власти, в то время как некоторые из его собственных советников и масса населения считали иначе. Неудивительно также, что императорская чета, Николай и Александра, все глубже погружалась в мистическую религиозную веру, которая еще больше отдаляла их как от церковной церкви, так и от вестернизированной элиты.

Османская империя

Несмотря на совершенно разное происхождение, османские правители, как и их коллеги в других мультикультурных государствах, при формировании своего имиджа и определении своей власти опирались на множество более ранних традиций. Они также сталкивались с аналогичными проблемами в установлении четких и стабильных отношений между своей земной и божественной идентичностью и миссией. Сложная пограничная обстановка между сельджуками и Византией в XIV веке стало местом встречи трех традиций. Во-первых, туркменские кочевники из Центральной Азии, которые мигрировали и заселили этот регион, воплотили в себе идеал военного режима, основанного на тюрко-монгольской концепции царской власти. Позднее османы приняли светский титул султана, впервые принесенный в Анатолию кочевыми турками-сельджуками в XI веке. Во-вторых, обращение в ислам дало им новый набор стабильных культурных и политических институтов. Это сформировало их видение внешнего мира по синкретическим линиям. С одной стороны, они рассматривали "земли неверия" за пределами своей военной границы как дар аль-харб, обитель войны, с которой они в теории права, если не всегда на практике, находились в состоянии постоянного конфликта. С другой стороны, их отношение к немусульманам в пределах своих земель, дар аль-ислам, отличалось разной степенью терпимости. В-третьих, османы унаследовали византийскую имперскую традицию, символом которой стало завоевание ими великого города Константинополя, второго Рима.

Мехмед Завоеватель может считаться последним представителем исламо-христианского синкретизма раннего Османского государства. По общему мнению, он не был хорошим мусульманином, о чем свидетельствует его заказ портрета итальянскому художнику Беллини. Его привлекала эклектичная религия, сочетающая в себе элементы иудейской кабалы, христианства и других мистических братств. Он был воплощением вождя кочевых тюрков, верующего в ислам, претендовавшего на наследие Византийской империи. Решение сохранить Константинополь в качестве столицы поставило османских правителей перед своеобразной проблемой - как визуально конкурировать с мощными символами христианской империи. В ответ на это они переделали церкви в мечети, забелили великие мозаики, построили не менее величественные религиозные сооружения, такие как Голубая мечеть, и возвели светские дворцы, в первую очередь Топкапы Сарайи. Мехмед считал армян, евреев и греков-ортодоксов людьми книжными.

Приветствуя евреев в Испании, он получил высокопроизводительное население, которое способствовало финансовому и торговому процветанию империи. В целом его политика религиозной терпимости создала атмосферу, в которой мусульмане и немусульмане могли жить вместе в мире. Для того чтобы интегрировать христианское население в империю, он организовал их в отдельные религиозные общины, в современных терминах tâ'ife (община) и cemaat (община). Это соответствовало положениям исламского права, касающимся немусульман, которые подчинялись завоеванию без сопротивления.

Продвигая Стамбул в качестве центра восточного православия, он стремился легче подчинить церковь своему контролю и укрепить османские притязания на вселенскую империю. Он продолжил османскую политику кооптации православных подданных во всех сферах общественной жизни вне армии - от церкви до торговли и администрации, чтобы расширить базу имперского правления. Позже, в период децентрализованного правления в XVII веке, османы применили термин "миллет" к новой организации религиозных общин, которая давала больше полномочий православному Вселенскому патриарху и апостольскому армянскому патриарху в Стамбуле. Миллет был скорее серией специальных договоренностей, чем системой. Степень юридической автономии и авторитет их духовных лидеров менялись со временем и в разных регионах империи. Но цель оставалась прежней - облегчить интеграцию еврейских и христианских общин в османский мир.

Постепенно, в течение следующего столетия, религиозная гегемония двух патриархов была использована церквями для навязывания языкового соответствия, наделив их не только политической, но и культурной функцией. Они выдвинули ложное утверждение о том, что Мехмед II наделил их духовным лидерством, а также административными полномочиями. Отчасти это было вызвано растущим давлением со стороны латинских миссионеров, в основном францисканцев из земель Габсбургов, которые вели более активную прозелитическую деятельность среди христиан и создавали на Балканах и в других частях Османской империи униатские церкви, подобные тем, что существовали в польско-украинских пограничных районах. В этой культурной борьбе султан встал на сторону православных, воспринимая католиков как угрозу безопасности из-за папских обличений ислама и частых пограничных войн с католическими державами, империей Габсбургов и Венецианской республикой. Запрет на строительство новых культовых сооружений был более строгим и применялись к ним, чем к православным. В результате многие католики перешли в православие в Боснии.

Османские правители не обеспечивали единства религиозных общин, а позволяли им распадаться по языковому и доктринальному признакам. Предоставление привилегий и назначение религиозных лидеров принимало все более специальный характер. До XIX века эти общины не были объединены под единым началом. Они получили конституционную санкцию только во время Танзимата. К этому времени, однако, сопротивление власти патриарха, равно