Модели культуры - Рут Бенедикт

привлекательного, он мог дать годовой обет на самоубийство. Он надевал на себя отличительный знак – накидку из оленей кожи длинной около 2,4 метров. На волочившемся по земле конце накидки был длинный разрез, и когда давший обет мужчина занимал свое особое место на передовой в партизанской войне, его через этот разрез прикалывали к земле. Он не мог отступить. Он мог продвинуться вперед, поскольку колья, разумеется, не стесняли его движений. Но если его товарищи отступали, он обязан был остаться на своей передовой позиции. Если он погибал, то хотя бы в самой гуще событий, что вызывало у него восторг. Если по истечении года он оставался в живых, такими играми со смертью он завоевывал себе все почести, которые так высоко ценятся у индейцев Великих равнин. До конца своей жизни в те моменты, когда великие мужи публично рассказывают о своих подвигах, свершенных ими во время постоянных и общепризнанных показных состязаний, он тоже будет рассказывать о своих подвигах, свершенных в год его обета. Полученные жетоны он может использовать для вступления в различные общества или для того, чтобы стать вождем. Даже тот, кто не особо отчаялся в жизни, мог соблазниться на обретаемые таким образом почести и дать обет. Или же общество могло склонить к обету неугодного человека. Воинский обет вовсе не был единственным признанным на равнинах способом самоубийства. Хотя самоубийство из-за любви не было распространено, как в некоторых более примитивных обществах, но истории о нем иногда всплывают. Они прекрасно понимают суть этого жестокого жеста – отнять собственную жизнь.

У пуэбло существует еще один способ выражения в своих общественных институтах аполлонических идеалов. В своей культуре они никак не развивают сюжеты ужаса и опасности. В них нет дионисического стремления создавать обстановку страха и риска оскверниться. Потакание подобным стремлениям встречается в традициях траура по всему миру – погребение превращается в вакханалию ужаса, а не скорби. В австралийских племенах ближайшие родственники покойного валятся на череп и раскалывают его на кусочки, чтоб тот не тревожил их. Они ломают кости его ног, чтобы призрак не преследовал их. Однако у ислета они ломают щетку для волос, а не кости трупа. Племя навахо – наиболее близкое к пуэбло – после смерти человека сжигает палатку и все, что в ней находится. Никакие вещи умершего не могут просто так перейти к кому-то другому. Они осквернены. Пуэбло хоронили с умершим только его лук, стрелы и его мили – фетиш целителя в форме идеального кукурузного початка, с которого предварительно сняли все ценные перья попугая. Они ни от чего не избавляются. Обряды смерти индейцев пуэбло символизируют конец жизни человека, а не необходимость соблюдать осторожность, чтобы защититься от его оскверненного тела или зависти и мстительности его духа.

Некоторые цивилизации смотрят на переломные моменты жизни с ужасом. Неизменными поводами служат рождение, вступление в возраст половой зрелости, брак и смерть. Точно так же, как народы пуэбло не проявляют в своих обычаях траура ужас перед смертью, не испытывают они ужаса и перед остальными явлениями. Особенно поражает их отношение к менструации, поскольку все окружающие их племена в каждой стоянке возводят небольшие домики для женщин в период менструации. Как правило, она должна сама себе готовить, использовать предназначенную только для нее посуду и находится в полном уединении. Даже в быту столкновение с ней оскверняет, и одним своим прикосновением она губит всякую пользу от охотничьего снаряжения. Пуэбло не только не возводят никаких менструальных домов, они вообще не относятся к женщине во время менструации с предосторожностью. Менструация не привносит в жизнь женщины никаких перемен.

Неподдельный ужас вызывает у окружающих пуэбло племен институт колдовства. Обычно колдовство, как ярлык, навешивают на практики Африки и Меланезии, но колдовству в полной мере соответствует тот страх, та подозрительность, та едва сдерживаемая неприязнь, которую испытывают североамериканские индейцы к целителям, от Аляски до шошонов Большого Бассейна, и от пима на Юго-Западе до столь тесно связанного с целительством Общества Мидевивин на востоке. Всякое дионисическое по своей природе общество чтит сверхъестественные силы не только оттого, что они могущественны, но и оттого, что они опасны. Всеобщая тяга подчеркнуть свое отношение к опасному свободно нашло выражение в отношении племени к целителю. Он в большей степени обладал силой причинить вред, чем помочь. В их отношении к нему были намешаны страх, ненависть и подозрительность. За его смерть нельзя было отомстить, а если у него не получалось кого-то исцелить, у людей зарождалось подозрение и они обычно убивали его.

Не относящиеся к народам пуэбло мохэви на Юго-Западе довело такое отношение до крайности. Они говорят: «Убивать людей заложено в природе целителей, как в природе ястребов заложено убивать мелких пташек, чтобы выжить». Убитые целителем после смерти остаются в его власти. Они составляют его свиту. Разумеется, в его интересах было заполучить большое, роскошное окружение. Целитель вполне открыто может сказать: «Я пока не хочу умирать. Моя свита еще недостаточно велика». Еще немного, и у него будет команда, которой он мог бы гордиться. Он может протянуть человеку палочку в качестве знака и сказать: «Ты разве не знал, что я убил твоего отца?» Или мог прийти к больному и сказать ему: «Я тот, кто убивает тебя». Он не имел в виду, что принес с собой яд или что он убил отца юноши ножом. Это магическое убийство, полное позора и ужаса, открытое и обнародованное.

Подобное положение дел трудно представить у зуни. Их жрецы не являются предметом завуалированной ненависти и подозрительности. Они не воплощают в себе характерную для дионисической природы двойственность сверхъестественных сил, благодаря которой они могут одновременно нести смерть и спасать от недуга. Даже все те широко распространенные, полные европейских элементов представления современных пуэбло о колдовстве не представляют собой колдовство в истинном смысле. Для зуни колдовство не является стремлением дерзновенного человека к сверхъестественной силе. Сомневаюсь, что у кого-либо из них есть особые колдовские приемы, которые они используют на практике. Все их рассказы о поведении колдунов схожи с фольклором, как, например, когда колдун вставляет себе в голову совиные глаза после того, как свои собственные положил в нишу на стене. В них нет жутких деталей об осуществлении настоящего злого умысла, как это часто встречается в других местах. Как и многое другое, колдовство для народов пуэбло есть повод для множества различных тревог. Они относятся друг к другу со смутным подозрением, и если кого-то довольно сильно не любят, его, очень вероятно, обвинят в колдовстве. Обычная смерть не вызывает подозрений в колдовстве. Охота на ведьм