Дочь Дома - Катрин Гаскин

— Ирэн, вам нельзя и думать о том, чтобы уйти. Вы должны дать Джонни еще шанс. Вам нельзя строить планы, пока вы его не увидите. Так не поступают, Ирэн.

Он увидел, что ее пальцы побелели от напряжения.

— Безразлично, что скажет или не скажет Джонни. Я увижу его один раз… а потом можно оформлять развод. Уж не полагаете ли вы, что я смогу жить с ним после этого? Джонни даже не заметит, есть я или меня нет. Все, чем я буду для него теперь, это спаниель, о которого он время от времени будет спотыкаться.

— Ирэн, ради Бога, — сказал Том.

— О, бесполезно! — воскликнула она. — Нет смысла разговаривать об этом. Вы понимаете так же, как и я, что все кончено.

Мора и Том молча смотрели на нее, на фигурку в черном, цепляющуюся за полку в героическом стремлении держать себя в руках. Она была так одинока в этой борьбе, так самостоятельна в своих решениях. Она была великолепной и глупой в одно и то же время; достойная восхищения и подобная ребенку, который совершает отважные поступки, но без всякой цели. Им было страшно наблюдать это, потому что ее решение не было детским, от которого можно в конце концов отказаться. Но это было нечто, что она несла сквозь одиночество и страх. Это было намеренное самопожертвование… И при всем том, думала Мора, такое ненужное и бесполезное.

Мора провела языком по сухим губам, ища взглядом помощи у Тома.

— Ирэн, — сказала она. — Вы должны еще обдумать это. Вы должны позволить Джонни отвезти вас обратно в Нью-Йорк.

При этих словах Ирэн резко повернулась, мягкий коврик сморщился под ее ногами. Ее руки теперь неподвижно висели по бокам. Казалось, будто голос Моры после такого долгого молчания поколебал силу ее сдержанности.

— Я не могу возвращаться с ним, — воскликнула она. — О, будьте вы прокляты… Неужели вы не видите, почему я не могу возвращаться с ним? Потому что ребенок Джонни может быть цветным!

Они не могли смотреть на ее лицо искаженное и залитое слезами. Ирэн выглядела почти уродливой и старой, когда кричала. Они были ей безразличны. Поскольку самообладание ей изменило, Ирэн стало все равно, что кто-то является свидетелем ее страданий. Она все рыдала, не делая попыток остановиться.

Они понимали, что ее горе нельзя ни смягчить, ни умерить.

Постепенно рыдания стихли. Ирэн вынула платок и вытерла мокрые щеки, поглядев с некоторым удивлением на следы пудры на нем. Она казалась ослепленной и все переводила взгляд с Тома на Мору, вытирая слезы, словно надеясь, что не высказала вслух последних слов.

— Конечно, Джонни не знает, — сказала она. — Я никогда не говорила ему.

Вдруг она широко раскинула руки — первый призыв, обращенный к ним.

— В то время это не казалось ошибкой, — сказала она. — Я не думаю, что это была ошибка. С шестнадцати лет доктора говорили мне, что я не буду иметь детей. Поверив этому, я не считала нужным, выйдя за Джонни, рассказывать ему об этом… И я так любила его. Он сказал… Он сказал, что не возражает вообще не иметь детей… Он не знал, как сильно обрадовал меня этим. Джонни не заслужил такого обмана.

Жалость почти сковала язык Моры. И скорее всего, не жалость, а, страх поранить, обидеть сверх того, что уже было сделано. Ирэн нуждалась в ободрении.

— Вы же не намеревались обмануть… В этом нет вашей вины.

Она выпрямилась на стуле:

— О, нет, это не так. Все это моя вина. Я обманула Джонни, не рассказав ему правду, а теперь это отозвалось на мне. Я полагаю, что была слишком уверена в том, что говорили мне доктора. В конце концов, я не первая женщина, кому говорили, что она не сможет иметь детей, а оказалось, что это не так. Это случается постоянно… И я одна из многих, с кем это произошло. Я считаю, что это моя ошибка. Но я любила его так, что это сделало меня немножко безумной. Когда я познакомилась с Джонни, мне захотелось быть счастливой… И не казалось ошибочным обмануть ради того, чего мне так сильно хотелось.

Ирэн скрутила намокший платок, растянула его в руках. Она страстно желала высказаться. Теперь, когда первые слова были сказаны, неизбежно полились остальные. Она искала оправдания своих действий, защищала их и все же винила себя. Ее руки продолжали беспрестанно скатывать и расправлять платок.

Начав свой рассказ, Ирэн аккуратно изложила факты, словно они были обдуманы и обговорены много раз. Мора подметила это, и такое открытие огорчило ее. Она видела, как Ирэн разыгрывала в уме эту часть своей защиты с того времени, как вышла замуж за Джонни, облекая ее в слова про себя из боязни и предчувствия того момента, когда ему придется выслушивать их.

— Большую часть жизни, какую могу припомнить, я прожила в городе Мортон, штат Джорджия. Я думаю, что жила там лет с пяти после того, как мои родители погибли от несчастного случая на улице Нью-Йорка. Мой дедушка жил в дощатом доме, в трех кварталах от негритянской средней школы, где работал учителем. Он был полукровкой — сыном негритянки и белого, его отец выехал из Ирландии во время голода, вызванного неурожаем картофеля. Родители деда трудились достаточно усердно… Но все, чего они добились, это несколько акров, которые давали низкосортный хлопок. А на этом далеко не уедешь. Дедушка был человеком неглупым… Полагаю, что он был довольно хорошим учителем. Но он был цветным и бедным, а для таких людей шансы невелики. Я помню, каким добрым он был ко мне — невероятно добрым. Из-за того, что моя мать вышла за белого, он понимал, как круто для меня может обернуться жизнь. Он был простым человеком, мой дедушка, но всегда казался мне прекрасным. Я помню это так хорошо, — сказала она. — Когда я подросла, то пошла в школу, где он преподавал. Я играла там с детьми его сына. Дядя Генри женился на чистокровной негритянке, и его дети были такими чернокожими, словно в их жилах не было ни капли крови белого человека. Я видела различие, конечно, но для меня тогда это не казалось важным. У дедушки были честолюбивые мечты в отношении меня, хотя и скромные. Он хотел, чтобы я пошла в колледж. Я думаю, ему хотелось, чтобы я стала учительницей, потому что он полагал, что преподавание — хорошее дело. Предполагалось, что я преуспею во всем, чего не смог добиться он сам. Но мне было страшно. И когда я кончила среднюю школу, то пошла работать в книжный магазин в Мортоне. Он болел примерно с год до того, как я кончила школу, и около года после. Его почти непрерывно мучили боли от опухоли в груди. После его смерти я прожила около трех месяцев в семье дяди Генри. Но мы не очень-то подходили друг другу. Пока дедушка был жив, я не уезжала из Мортона, потому что мы любили друг друга — старик и ребенок. Но когда он умер, меня больше ничто там не удерживало. Кто-то сказал мне однажды, что я могла бы быть моделью. Поэтому я поехала в Нью-Йорк.