Мания страсти - Филипп Соллерс

— Только один глоточек.

— Вольтерьянец! Ницшеанец! Раблезианец! Садист! Патафизик[9]! Преследователь Бернаноса[10]! Маоист! Китаец желтомордый! Узкоглазое отродье!

— Одну только таблеточку.

— Паразит! Папист! Вампир! Иезуит! Еврей! Пожиратель бедняков! Антиреспубликанец! Фарисей! Испорченный мальчишка! Истребитель плетельщиц стульев! Антиглобалист! Антисоветчик! Антиклерикал! Гомофоб!

— Немножко воды, и все будет прекрасно.

— Консерватор! Евроцентрист! Экологист! Социалист! Центрист!

— Вот, так лучше, выпейте.

— Предатель Матери! Отца! В рубашке родился! Ссал в шелковые пеленки!

— Это вам поможет. Маленькая таблеточка, сами увидите.

— Гетеросексуал! Содомит! Лесбиянка! Жиголо! Развратник! Коррупционер! Циник!

— Вот так, вот так.

Опять Трибунал, на этот раз Иерусалим, утро.

— Вы не еврей.

— Нет на свете совершенства.

— Вы Гой, а не Гей.

— Это вы так говорите.

— Вы утверждаете, что любите еврейку.

— Такое иногда случается.

— Сколько детей вы намереваетесь иметь?

— Нисколько.

— В таком случае, вам известно, что ребенок будет евреем или еврейкой?

— Я читал об этом, но это в наши планы не входит.

— Тогда что же входит?

— Ничего особенного.

— И все же.

— Не решаюсь произнести. Лучше воздержусь.

— Тогда к чему этот разговор?

— Не я его затеял.

— Тогда кто же?

— Не имею понятия.

— Может, ваша подруга?

— Не думаю.

— Кто же тогда?

— Может, просто секретарь ошибся?

— Вы шутите?

— Возможно.

— Прекратим это.

— Не имею ничего против.

Опять и снова Париж, вечер. Красивая и робкая молодая женщина.

— Итак, мадам, он вас изнасиловал?

— Это не совсем так, господин председательствующий, все гораздо хуже. Он проник во всю мою жизнь, он завладел моим телом и моей душой, он сделался необходимым, сама не знаю, как.

— Но вы были совершеннолетней? Все произошло по взаимному согласию?

— Увы.

— Он выманил у вас деньги?

— Нет.

— Следующее дело.

Пожилой мужчина, насупившийся, нелюдимый.

— Вы были другом обвиняемого. Он вас обманул?

— Да.

— Что же он вам обещал?

— Благодаря ему я должен был вернуться к своему первобытному состоянию, вновь стать сыном солнца.

— Простите, в каком смысле? Он что, выманивал у вас деньги?

— Нет. Он даже давал мне заработать.

— Так на что вы жалуетесь?

— На то, что он существует, господин председательствующий.

— Но, в конце концов, что это еще за бред! Охрана, удалите свидетелей. Обвиняемый, вы готовы сделать заявление?

— С тех пор, как все перестали слушать то, что я говорю, я не вижу никакого смысла говорить дальше. И еще меньше — выслушивать что бы то ни было.

— Оскорбление представителя судебной власти при исполнении обязанностей. Обычный штраф. Свободен. Но кто подготовил это заседание, одни сумасшедшие?

Вот еще. В Нью-Йорке.

— Вы француз?

— Не будем преувеличивать.

— Вы утверждаете, что существует исключительно французская культура?

— Это бросается в глаза.

— Вы любите цитировать Лафонтена. Это провокация?

— Скорее слабость.

— Что вы имеете против великого семейства Леймарше-Финансье?

— Ничего. Я просто пытаюсь его описать.

— Вы отдаете себе отчет, что стали игрушкой в руках врагов прогресса и демократии?

— В первый раз слышу.

— Вы никогда не говорите о Правах Человека. Почему?

— Человек человеку волк.

— Простите?

— Мое царство не из этого мира.

— Вы принадлежите к какой-нибудь секте?

— Я есть Путь, Истина, Жизнь.

— Что?

— Я был еще до Авраама.

— Где ваш психиатр?

— Оставьте психиатрии то, что является ее областью, а литература пусть занимается своей.

— Вы что, издеваетесь надо мной?

— Ни в коей мере.

— Послушайте, мы здесь не для того, чтобы обсуждать ваши религиозные взгляды. Свобода вероисповедания гарантирована Конституцией. Но скажите, вы француз, да или нет?

— Да.

— В таком случае, вы не опасаетесь, что критические замечания, порой весьма злобные, которые вы высказываете в адрес ваших соотечественников, заставят их возбудить новое дело?

— Это весьма маловероятно, но, по правде сказать, не исключено.

— Вы националист?

— Ни в коей мере.

— Тогда почему такой отрицательный отзыв Комиссии?

— Не знаю.

— Вы пишете книги. Они переведены в Соединенных Штатах?

— Едва ли.

— Это меня не удивляет. С вами хотят поговорить на Призывном пункте.

— О чем?

— Увидите.

Что есть Красота? Молодая красивая хрупкая женщина ответила однажды: «скромность». С ней можно согласиться. Должно быть, она знала, что говорит.

Дора красива. Это означает, что ее тело — проявление невысказанного, осознающего себя таковым. Ни высокая, ни маленькая, гибкая (гимнастика), темноволосая, волосы короткие, глаза голубые, когда вы смотрите на нее, то не замечаете ничего необыкновенного, разве что, может быть, какая-то по-особому грациозная сдержанность, умение по-особому молчать. Я видел, как она выступала в суде. Председательствующие улыбаются, они все под ее обаянием, не то, чтобы они теряли способность мыслить, просто очевидно любуются ею. Она медленно начинает говорить, постепенно выстраивая свою систему аргументации, иногда вдруг отступает далеко назад, перебирает даты, цифры, пересекает пустыню подробностей, и вдруг неожиданно — когда она продемонстрировала всю остроту данного дела, иными словами, слепое и мелочное упрямство противника, его ошибки, проволочки, перемены тактики или стратегии, его недостойное предложение закончить дело по взаимной договоренности, его прямое или опосредованное давление, кампанию, развернутую им в прессе, утаивание улик, — она вдруг словно сворачивается, замолкает, кажется совершенно опустошенной (я знаю этот номер наизусть), возникает впечатление, что она сейчас попросит приостановки заседания (неожиданное недомогание, показанное одним намеком, это, скажу я вам, великое искусство) или потребует остановить слушание дела из-за ошибок в следствии, недостающих или слишком поздно предоставленных улик, необходимости доследования, допроса новых свидетелей. Но нет, она вновь устремляется вперед, выставляя свои чеканные аргументы, она мелодично-немногословна, никогда не повышает голоса, это словно музыка (привет от Клары, и не без причины), великая симфония Права, с ее вариациями, фугами, сменой ритма, остановками, репризами, торможением на самом краю пустоты, ускорением и нежным новым началом.