Руками не трогать - Маша Трауб

– Мне кажется, что у меня все симптомы, – призналась Елена.

– О Господи! Ну как же так? Это все потому, что вы в музее с утра до ночи просиживаете! Вот вам больше и досталось! Или иммунитет ослабленный. Вы попейте что-нибудь для иммунитета! Вот, ромашку, например. Она вообще от всего помогает. Ладно, пойду с Гулей поговорю, я ей хлорку принесла.

Ирина Марковна чересчур поспешно выскочила из-за стола и побежала искать Гулю. Елена Анатольевна подумала, что та перепутала радиацию с гриппом и испугалась заражения. Где-то звонил телефон. Долго и настойчиво. Елена решила, что слуховые галлюцинации действительно присутствуют, и сильно зажмурилась, а потом резко открыла глаза. Но телефон продолжал звонить. Очень медленно до нее дошло, что звонил ее собственный телефон, который лежал на столике перед ней с приглушенным звуком. Номер был незнакомым.

– Алле, – ответила она.

– Лена? Почему ты не берешь трубку?

Елена Анатольевна не сразу узнала голос Геры. Точнее, узнала сразу, но не могла поверить в то, что он ей звонит и она его слышит, причем так громко, что она поморщилась.

– Да… – Елена пребывала в ступоре. Она столь часто мысленно разговаривала с Герой, так много ему рассказывала, по крупицам собирая самые смешные и забавные истории и банальности, которыми хотела поделиться, что, когда он действительно позвонил, просто потеряла дар речи.

– Зачем ты натравила на меня этого мента? Ты мне мстишь? Что я тебе сделал? Почему ты не оставишь меня в покое? – Гера надрывался. Ей показалось, что его слышат все, даже Берта Абрамовна в другом конце здания.

– Я?

– Конечно! Только ты на это способна! Чего ты от меня хочешь? Денег? У меня нет денег! Почему ты меня шантажируешь? Меня вызывают на допросы, я не могу уехать!

– Я никого не натравливала, – выдавила из себя Елена.

Гера издал то ли смешок, то ли вскрик.

– Ты ненормальная! С тобой было невозможно жить! Я еле от тебя сбежал, так ты меня все равно достала! За мной следят! Я это точно знаю! Ты хочешь, чтобы я сошел с ума? Дай мне уехать! Скажи своему менту, чтобы он оставил меня в покое!

– Я ничего не сделала. – Елена Анатольевна держалась из последних сил, чтобы не расплакаться или не провалиться сквозь землю от стыда и ужаса.

– Это была тщательно спланированная акция! Ты хотела подорвать мою репутацию! Ты – сука, мразь, дрянь!

Наконец Елена смогла нажать кнопку отбоя. Перед глазами поплыли круги, в голове зашумело, в ушах стало невыносимо давить. Наконец тошнота отступила, и она провалилась как будто бы в сон.

– Еленочка! Елена Анатольевна, что с вами? Еленочка! О Господи! Позовите Ирину Марковну с ее нашатырем! Быстрее!

Елена Анатольевна нехотя выпросталась из своего счастливого спокойного беспамятства и огляделась. Над ней стояла Берта Абрамовна, которая хлестала ее по щекам, причем достаточно больно. Тут же появилась Ирина Марковна, которая сунула ей под нос бутылек с нашатырем, и Гуля с мокрой тряпкой, которой начала протирать ей грудь, лицо и руки.

– Вот! Радиация! Она с утра говорила, что ей плохо! Нужно эвакуироваться! – кричала взволнованно Ирина Марковна. – Берта Абрамовна, отпустите меня, я дома должна еще раз полы помыть! Умоляю! У меня же дети! Мне еще к свекрови переезжать! Эта в обморок хлопнулась, а что дальше будет? Мы все сляжем! Вповалку!

– Идите! – рявкнула на нее главная хранительница. – Только нашатырь оставьте.

– Конечно, конечно, у меня дома еще есть, – обрадовалась Ирина Марковна, не чаявшая вырваться из музея. – Вот, держите. Я завтра еще принесу. И хлорку тоже принесу. Вот еще марганцовочку вам оставляю. На всякий случай. – Ирина Марковна молниеносно вытащила из здоровенной сумки бутылочки, пакет и, на всякий случай, шоколадку, потом подумала и положила шоколадку назад и убежала. Елена Анатольевна горько рыдала.

– Еленочка! Ну что же вы с собой творите! – тихо сказала Берта Абрамовна. – Нельзя так нервничать! Категорически нельзя! Вас ведь не хватит! Ни на что не хватит! Что мне с вами делать? Ну что? Вы еще так молоды. Послушайте меня, старуху. Жизнь не терпит слез, не нужны они. Нужно держаться. Обязательно нужно. Судьба не простит вам, если бы будете рыдать. Думайте о своем Гере, сколько хотите, мечтайте, работайте, только не плачьте. Сломаетесь. Свихнетесь. Даже если совсем плохо, нельзя плакать. Это ерунда, что говорят – поплачешь – легче станет. Не станет. От слез не бывает легче, только хуже. Жизнь, она такая, злопамятная. Все запоминает и ничего не прощает. Один раз позволите себе плыть по течению, так вас и унесет, а вы не заметите. Гребите, выгребайте, барахтайтесь, только не давайте себя унести. Нельзя! Я вам запрещаю! Категорически! Не хотите слушать меня как женщину, послушайте как начальницу. Живите! Делайте, что хотите, только прекратите рыдать!

– Простите. Это из-за него, – тихо проговорила Елена Анатольевна. – Я думала, что он… оправдывала его, а он такое мне говорил… Что я его шантажирую… За что он так?

Уборщица Гуля подсела к ней и гладила по голове, как маленькую, пришептывая какие-то банальности, трогательные и нежные: «Ты ж моя хорошая, ну, ну, все уладится, не надо, шшшшш…»

И кажется, уже в следующую минуту на пороге буфета показался испуганный, взволнованный и немного растерянный Михаил Иванович, который кинулся к Еленочке, оторвал ее от Гулиной груди и приложил к своей.

– Ну вот и хорошо, – удовлетворенно кивнула Берта Абрамовна. – Теперь я за вас спокойна. Михаил Иванович, вы ведь довезете ее до дома? Проследите? А то она нас очень напугала.

– Конечно, – серьезно ответил Михаил Иванович, – и вот еще что…

– Слушаю вас, – главная хранительница вновь стала серьезной. – Гуля, идите работайте.

– Я тут проконсультировался со специалистами… – тихо сказал полицейский. – Прошу меня извинить – никакой опасности в музее нет. А радиация… это все ерунда. У нас в каждом жилом доме фон повышен. И надо бы тот прибор из кабинета… ээээ… выбросить. Ну, по которому Борис замеры делает. Он наверняка сломан. В общем, спокойно работайте.

– Конечно, мой дорогой Глинка. Конечно. Я так и думала. Это ведь просто барометр. Старинный. Понимаете, не хотелось расстраивать Бориса – он так в него верил, так был увлечен. Вы его сами заберите. Все-таки вы представитель власти. Борис вас послушает и не будет возражать. Только больше никому ничего не говорите. Хорошо? Вы уж тоже меня поймите. Пусть Гуля все хорошенько отмоет – в музее давно не было генеральной уборки. А Еленочка наша дорогая займется архивом – там нужно навести порядок. А без дела ей совсем плохо будет. Так, глядишь, переключится. И спасибо, что приехали, откликнулись на звонок.

Главная хранительница говорила так, будто Елены и не было рядом. Но в объятиях Михаила Ивановича Елена Анатольевна действительно быстро успокоилась и даже задремала.

– Я понял, все сделаю. – Михаил Иванович кивнул, аккуратно перекладывая Елену на другую руку.

– Ну вот и договорились. Знаете, у меня чутье на людей. Я сразу поняла, что мы с вами сработаемся. И Елену Анатольевну я вам доверяю со спокойной душой. – Берта Абрамовна похлопала полицейского по руке.

Елена Анатольевна сидела в машине у Михаила Ивановича и дремала. Дома он уложил ее в кровать, напоил чаем и накормил – Гуля успела сунуть Михаилу Ивановичу домашних сырников. Елена Анатольевна сначала отказывалась от еды категорически, но потом согласилась съесть один и съела все, после чего порозовела, с наслаждением откинулась на подушку и спокойно уснула. Михаил Иванович поехал на службу, нащупывая в кармане ключи от квартиры Еленочки, которые она ему выдала, чтобы он мог вернуться и не беспокоить ее звонком в дверь. По дороге домой она рассказала ему про Геру, про его неожиданный звонок, про незаслуженные обвинения.

Михаил Иванович молча выслушал сумбурный рассказ и заверил Елену, что сделает все, чтобы Гера смог уехать. Как можно быстрее. Он не стал говорить, что это было и в его интересах. Елена Анатольевна расплакалась уже в знак благодарности, шепча сквозь слезы про благородство и щедрость души.

Михаил Иванович не стал рассказывать Елене Анатольевне, что лично встречался с этим музыкантом. Хотел дать в морду и поговорить или поговорить, а потом дать в морду наконец. Но когда увидел Геру, в мятом костюме, с тяжелой одышкой, истеричного, нервного и перепуганного, то не испытал ничего, кроме жалости. Они все-таки выпили.

– Почему ты с ней жил? – просто спросил Михаил Иванович.

– Я всегда жил с женщинами. Сначала с мамой и бабушкой, потом, когда бабушка умерла, с мамой. Я не умею жить один, – просто ответил Гера. – Ты представляешь, как это? Когда двухкомнатная квартира, бабушка за стенкой, и я с матерью в одной комнате? Она ко мне в ванную заходила лет до пятнадцати и голову мне мыла! Знаешь, однажды девушку домой привел. Мама в кино ушла, а бабушка за стенкой лежала – она уже не ходила. Я не смог! Эта девушка со мной потом даже не здоровалась. Мне было все равно, к кому уходить. Я ненавидел мать и бабушку, они ненавидели меня, как напоминание о моем отце, который сломал им жизнь. Мой отец… он на маме так и не женился. Она ждала много лет. Он обещал. Бабушка считала, что мама виновата, мама нашла крайнего – меня. Отец не хотел детей, а она родила – бабушку послушалась. И всегда считала, что совершила ошибку. Если бы не я, то он бы с ней остался. Знаешь, какое у меня первое яркое воспоминание из детства? Мой день рождения – года четыре исполнялось или пять. Мама позвала детей из моей группы детского сада. Я помню, как зашла бабушка и спросила, где я буду сидеть. Мама показала на стул во главе стола. «Тогда я сяду здесь», – сказала бабушка и села в противоположном конце. Она даже находиться со мной рядом не хотела. И всегда говорила, что я – копия отца. И характер у меня – его. Хотя она его ни разу не видела. Она меня, правда, ненавидела. А мама общалась со мной, как с ним. Как будто я – это он. Я не оправдывал ее ожиданий, я ее подводил, из-за меня она плакала. Ты не можешь это понять. Когда я познакомился с Леной, мама сразу же потребовала, чтобы я женился. А я не хотел жениться! Я вообще не понимал, чего хочу! У Лены была своя квартира, я мог к ней уехать! Ты понимаешь? Каждый раз, каждый хренов раз, когда я звонил матери, она спрашивала, почему я не женюсь и поступаю так же, как мой отец? Лену она в глаза не видела, я боялся их знакомить, но мать стала меня ненавидеть так же, как моего отца. Правда, это была ненависть. Настоящая. На Лену ей было наплевать, она вела себя так, будто ее бросили еще раз – сначала мой отец, а потом я.