Бог войны - Дэвид Вебер

- сказал он наконец. - Немного отдохни. Боюсь, завтра я отправлю тебя обратно в путь - пораньше. Я буду отправлять письменные сообщения Сарэйтику нашим личным шифром, но самые важные из них будут отправляться в твоем мозгу, а не на бумаге.

- Понял, милорд. - Настала очередь Дарнаса кивнуть.

- Хорошо. И еще кое-что, Дарнас.

- Да, милорд?

- Не забудь взять с собой лук.

Глава двадцать шестая

Сэр Келтис Лансбирер расслабился в седле, когда ровный, неумолимый галоп Вэйлэсфро привел их к последнему подъему, и они остановились, когда перед ними наконец раскинулось родное поместье Уорм-Спрингс. Солнце едва поднялось над восточным горизонтом, освещая возвышающийся далеко на севере ледник Хоупс-Бейн, в то время как утренний туман, словно голубой туман, стелился над полями и пастбищами, а белый пар из источников, давших поместью его название, поднимался неподвижными серебристыми струями.

Вэйлэсфро постоял мгновение с высоко поднятой головой, глубоко дыша. Даже скакун не мог поддерживать заданный им темп без того, чтобы в конечном итоге не измотаться, и Келтис чувствовал усталость жеребца... и свою собственную. Действительно, хотя Вэйлэсфро всю дорогу скакал галопом, Келтис подозревал, что он чувствовал себя более усталым, чем скакун. В отличие от Вэйлэсфро, никто не занимался каким-либо магическим улучшением его предков; он был просто смертным человеческим существом, как и любой другой. То, что его выбрали всадником ветра, этого не изменило, и он чувствовал себя так, как будто все его тело избили дубинками после их долгой, изнурительной поездки. Они проехали более пятидесяти лиг с тех пор, как получили ужасающее сообщение от Базела и сэра Джалэйхана, не считая шестидесятимильного обхода, чтобы доставить то же самое сообщение в поместье Беар-Ривер. Келтис жалел о дополнительном времени, но он никогда не смог бы оправдать то, что не потратил его, поскольку знал, что табун скакунов с Беар-Ривер покинул свои зимние пастбища и конюшни ранее на этой неделе. Только другой скакун, такой как Вэйлэсфро, мог бы обнаружить табунного жеребца Беар-Ривер на бескрайних просторах Равнины Ветров и предупредить его.

И, признал он, оглядываясь через плечо на четырнадцать жеребцов без всадников, которые остановились позади него и Вэйлэсфро, раздувая ноздри, когда они свистели и мотали головами, подкрепление было желанным. Или, во всяком случае, он на это надеялся.

Почти половина взрослых жеребцов Беар-Ривер, включая всех холостяков табуна, решили сопровождать их в Уорм-Спрингс. Он ожидал, что они это сделают, и при нормальных обстоятельствах такое мощное подкрепление было бы бесценным. Но хотя детали в сообщении Базела и Джалахана были отрывочными, было очевидно, что табун Уорм-Спрингс не смог противостоять тому, что на него напало. Это означало, что он и Вэйлэсфро, возможно, привели с собой других скакунов только для того, чтобы подвергнуть их опасности, с которой они не могли сравниться. Келтису было практически невозможно представить себе такую угрозу, но то, что уже произошло, казалось мрачным достаточным доказательством того, что она может существовать.

И все же, несмотря на это, он знал, что никогда не сможет оправдать то, что не дал им выбора столкнуться с этим лицом к лицу. Это было частью того, что значило быть всадником ветра. Ни один скакун никогда не откликался на требование хлыста или шпоры, и к декоративной хакаморе, которую носил Вэйлэсфро, не были прикреплены поводья. Боевые кони решали, куда они пойдут и когда, по своему выбору, и у тех, кому выпала честь разделить их жизни, не было другого выбора, кроме как признать, что они имеют такое же право, как и любой человек, выбирать, с какими опасностями они столкнутся, на какие жертвы они пойдут, а также.

Келтис был всадником ветра более двадцати лет, и были времена - как сегодня, - когда ему все еще было трудно поверить, что он когда-либо завоевал братство и любовь Вэйлэсфро. Он знал, что не каждому дано испытать яростный восторг от скачки галопом по открытым равнинам на спине скакуна сотойи. Чувствовать, как напрягаются и взрываются энергией могучие мышцы, ветер, бьющий в лицо, растяжку и грацию четырех копыт в тот момент, когда все они одновременно отрываются от земли. Чувствовать, как собственные мышцы сливаются с движением, вплетаясь в этот дикий, волнующий танец. Знать, что кто-то мчится по лицу собственного царства Торагана со скоростью до тридцати миль в час или даже больше.

Это были те волшебные моменты, когда человек и лошадь сливались воедино, когда они сливались в одно гоночное существо, которое действительно создавало характер сотойи. Это объясняло их чувство самодостаточности, их веру в собственные возможности - их высокомерие, если можно так выразиться. Ибо истина заключалась в том, что сотойи знали, вне всякой возможности противоречия, что во всем мире не было более прекрасной, более смертоносной кавалерии, чем они. И в те моменты, когда копыта их лошадей отталкивали саму землю, они испытывали свободу и экзальтацию, которые были почти как вкус божественности.

И все же даже те, кому посчастливилось узнать о возможностях превосходных боевых коней Равнины Ветров, могли только смутно представлять себе славу оседлать сам ветер. Чувствовать, как под тобой грохочут полторы тонны или больше мышц, костей и дикого, неутолимого духа. От осознания того, что даже боевой конь не смог бы обогнать великолепное четвероногое существо, которое выбрало его своим братом. Или испытывать то же самое дикое возбуждение не в течение мимолетных минут выносливости боевого коня, а буквально в течение нескольких часов. О возможности действительно прикоснуться к мыслям другого живого, дышащего существа и знать без тени сомнения, что он умрет рядом с вами, защищая вас так же, как вы защищали бы его.

Ни одно существо, рожденное исключительно природой, не смогло бы сравниться с такой невероятной возможностью, но скакуны могли, и каждый десятый из них мог бы сблизиться с человеком-наездником. И эти всадники ветра были элитой кавалерии сотойи - пары скакунов и всадников, которые действительно слились в единое существо, более быстрое, умное, могущественное и бесконечно более смертоносное, чем мог когда-либо надеяться любой простой всадник.

Это было причиной того, что скакуны и сотойи существовали в почти симбиотических отношениях. Лишь очень небольшой процент сотойи когда-либо садился верхом на скакуна, но все сотойи чувствовали благоговейный трепет, который вызывали у любого, кто это видел, абсолютное величие и красота скакунов. И в том смысле, который ни один другой народ в Норфрессе никогда по-настоящему не поймет, скакуны были такими же гражданами королевства Сотойи, как и любой человек. Они жили на одной земле.