Американец, или очень скрытный джентльмен - Мартин Бут

— Виктор, — ответил африканец, — Вот, слушай. Он сейчас произнесет свое имя, мы уже у самого пчелиного гнезда.

И действительно, птица теперь отчетливо произносила: «виктор, виктор», перемежая слова треском, будто встряхнули спичечный коробок.

Улей находился в стволе низкорослого дерева метрах в двух над землей. Африканец вытащил из кармана ронсоновскую газовую зажигалку и, увеличив пламя до максимума, поводил ею под пчелиным гнездом. Оно занялось, пополз дым. Оттуда вылетел рой. Я стоял в сторонке. Жужжащий свинец — это одно, а жужжащие пчелы — другое.

Через несколько минут африканец закидал огонь землей и палкой скинул гнездо на землю. Потом схватил его, тряхнул, оторвал кусок и быстро зашагал прочь.

Пчелы облаком кружили над деревом и над остатками гнезда, лежащего на земле. Когда мой спутник поравнялся со мной, они уже начали разлетаться.

— Сунь палец.

Он сунул указательный палец в соты и покрутил там. Потом извлек наружу и принялся обсасывать, как ребенок леденец. Я последовал его примеру.

Мед был сладким, густым, с привкусом дыма. Он пах горящим бушем и пылью вельда. Я снова окунул палец в мед. Отличный, ни на что не похожий вкус. Я обернулся через плечо. Птица трудилась над развороченным гнездом, не обращая никакого внимания на пчел, вновь собиравшихся роем; она снова и снова погружала клюв в соты.

Возвращаясь по ухабистой, каменистой дороге, мы с африканцем продолжали лакомиться медом. Через два часа я уже сидел в самолете английской авиакомпании, направлявшемся в… неважно куда, но прочь из Кении.

Так что я время от времени езжу в монастырь Валлиндженьо. Мне не страшны ведьминские чары и призраки гестаповцев. Мне даже не страшен подъем по стене к окнам второго этажа. Оттуда уже совсем несложно проникнуть внутрь: оконные проемы пусты, они никогда не знали ни дерева, ни стекла. Оказавшись внутри, оказываешься в четырнадцатом столетии.

Прыгнув в окно, я попадаю в комнату, вдоль всей стены которой идет открытая галерея. Вид с нее открывается умопомрачительный — двадцать пять километров долины, по которой когда-то шагали рыцари-тамплиеры, неся золото и славу. И историю. Которая по большей части забыта.

Внутренняя лестница сделана из камня, древняя, но крепкая. Тишину нарушает только шорох ветра. Внизу расположена часовня. Именно здесь собираются ведьмы. Алтарь сложен из неплотно пригнанных каменных блоков, закрепленных слабеньким известковым раствором, к которому примешаны обломки человеческих костей. Попав сюда в первый раз, я обнаружил остов человеческого пальца, торчащий из щели.

За алтарем расположена большая фреска, писанная по штукатурке. Непогода, веками сменявшие друг друга летняя жара и зимнее ненастье не смогли ее уничтожить. Может быть, это чудо. Кто знает?

На фреске изображена Мария Магдалина: она стоит между рядом кипарисов слева и рядом пальм справа. Перспектива передана нелепо. Художник не уменьшает удаленные предметы, а сужает первый план. Сверху показан Бог. Это старичок с короной на голове. Руки его подняты в благословляющем жесте. Из дальнего конца часовни, при плохом освещении, фреска начинает напоминать голову козла. Именно поэтому здесь собираются ведьмы, поэтому сюда принесло гестаповца, поэтому монастырский двор, заросший репьем и колючками, весь перекопан.

Здесь не осталось ни одной не оскверненной могилы. Комнатушка в подвале, куда я однажды решился проникнуть, протиснувшись в узкую щель, набита костями: костями монахов, умерших от чумы, от старости, от набожности, от болезни, от руки инквизитора. Ноги, руки, ребра, позвонки, бедренные кости, пальцы конечностей, нижние челюсти, зубы — и ни единого черепа: черепов в комнатушке нет. Их расхитили чудодеи.

Я не собираюсь красть у мертвых. Только у живых. Мне нужен дикий мед.

Известковый раствор, соединявший камни стен, давно осыпался, они лежат один на другом, напоминая щербатый рот, повернутый вертикально. Я слежу за пчелами — они влетают в три-четыре щели. До нижней можно добраться. Я продираюсь через заросли, колючки цепляются за джинсы, будто щупальца мертвецов. Перед летком стоит гладкий желтый сталактит пчелиного воска.

Пчелы не обращают на меня внимания. Они не знают, что их ждет. Я посыпаю воск порохом, подсыпаю его же в отверстия возле летка. Делаю шаг назад и подношу к пороху спичку. Он шипит и потрескивает, как отсыревший бенгальский огонь. Образуется облако густого синеватого дыма. Пчелы стремительно вылетают из улья — рассерженные, растерянные, озадаченные. Без промедления, как враг, наседающий на дрогнувшее войско, я выламываю из стены пару камней. Остальные осыпаются сами. Там, в углублении, лежат соты. Я тяну их на себя. Соты отделяются от камня, разламываются напополам. Я сую их в полиэтиленовый мешок и поспешно отступаю.

В «ситроене» я перекладываю соты в большую банку. Дома, умолчав, откуда их взял, дарю кусочек синьоре Праске. Она верит, что пчелиный воск может избавить ее от ревматизма.

Каждый день, около полудня, горожане час-другой прогуливаются по Корсо Федерико II. Под колоннадами толпятся любители поглазеть на магазинные витрины, туристы пьют кофе с пирожными, пожилые дамы торгуют газетами, секретарши прогуливаются за ручку и стрекочут, как сороки, старики беседуют о политике, юнцы беседуют о сексе и рок-музыке, парочки беседуют ни о чем.

В центральной части Корсо, закрытой для всего транспорта, кроме автобусов и такси — а их в этот час немного, — прогуливаются мужчины, кто под руку, кто вообще держась за руки. Но это не город гомиков, не прибежище извращенцев, не золотая жила для шарлатана, который предлагает верное снадобье от СПИДа, сделанное из абрикосовых косточек и хинина. Это Италия, где мужчины привычно держатся за руки, беседуя о своих женах и любовницах, о том, как процветает их бизнес и как правительство опять оскандалилось.

Я люблю порой посидеть в кофейне под одной из колоннад: заказать капучино и спагетти, взять в руки газету и наблюдать течение жизни. Это разогрев перед основным представлением, актеры второго плана на сцене жизни, люди, для которых сейчас — это всё, для которых хорошее вино подобно женщине. Я думаю про Дуилио. Единственная предназначенная им роль — создавать нужную атмосферу. Это — кордебалет, массовка, служанки, конюхи и солдаты, которые заполняют пространство возле кулис. А тем временем на авансцене ведущие актеры играют спектакль. Я, как мне кажется, один из них. Правда, из мелких. Моя роль состоит из нескольких слов, из нескольких действий. Они неприметны, но от них меняется весь сюжет. Скоро, например, вернется мой посетитель. Четвертое действие идет к концу. За ним последует пятое.

По Корсо идет Клара. С ней девушка, которую я раньше не видел. Судя по всему, студентка — длинные ноги, длинные волосы, длинные рукава блузки, которая почти распахивается, когда мимо проезжает автобус. Они идут, взявшись за руки. У незнакомки под мышкой черная кожаная папка. У Клары в руке три-четыре книги, перетянутые кожаным ремешком. Она похожа на школьницу, которая спешит на урок. Глядя на нее, ни за что не подумаешь, что она оплачивает высшее образование собственным телом, отдавая его пожилому мужчине, который втайне переделывает «Сочими-821».

Она замечает меня, кивает подруге, и обе проталкиваются ко мне сквозь поток гуляющих.

— Это моя подруга Анна, — говорит Клара. — Это мой друг синьор Фарфалла.

Они расцепляют пальцы, и Анна протягивает мне руку. Я привстаю, складываю газету и здороваюсь.

— Как дела?

— Очень хорошо, спасибо.

Анна говорит по-английски. Мне уготовано дать им экспромтом урок разговорного языка. Я не против. Мужчина, который пьет кофе с двумя девушками, привлекает меньше внимания, чем мужчина, который пьет кофе один и вполглаза смотрит в газету.

— Выпьете со мной кофе? — приглашаю я. — Prego[62].

Я указываю на свободные стулья.

— Это было бы очень хорошо, — говорит Клара. Она пододвигает стул ко мне поближе. Под столом ее колено тесно прижимается к моему. Анна тоже пододвигает стул поближе, но только чтобы не сидеть на солнце. Она не собирается составлять подруге конкуренцию.

— Анна тоже изучает английский, — говорит Клара.

— А вы бывали в Англии? — интересуюсь я.

— Нет. Я не бывала в Англии, — отвечает Анна. — Только во Франции, и там только в Монако. Но у моего папы «лендровер», а у меня есть пальто от «Берберри».

Значит, эта Анна — из состоятельных. От нее действительно веет богатством. У нее часы от «Hermes» — в стальной браслет вставлены переплетенные буквы H из цельного золота. На мизинце правой руки золотое колечко с рубином. Он перекликается цветом с губной помадой. Она не трахается за деньги, только ради удовольствия.

Подходит официант. Моя чашка пуста.

— Due cappucchini e un caffè correto[63], — говорю я. Вина мне не хочется, хотя рюмка граппы меня бы взбодрила.