Алая Завеса. Первый лик смерти - Роман Александрович Покровский

– Вильгельм не бросал тебя. Он с юных лет состоял в Алой Завесе и служил ей верой и правдой.

– Тогда почему? Почему я об этом ничего не знал?

– Это было очень опасно. Никто не должен был знать, что у Вильгельма есть сын. Вильгельм знал очень много и кто-то считал, что информацию он мог передать своему сыну. Или жене.

– Мама. Она ведь тоже мне ничего не говорила.

– И не должна была. Она боялась больше нас, что за её сыном могут однажды прийти. А ещё она боялась того, что ты разделишь судьбу отца. Ввяжешься в какую-то войну, станешь на ней героем. Но за это геройство отдашь свою жизнь. Никто не хотел такого будущего для тебя.

– Меня обманывали все, – пробормотал Юлиан, опустив голову и уставившись в неподвижно стоящий всё ещё полный стакан с вином. – Почему я не имел права хоть что-то знать?

– Для твоей же безопасности, Юлиан! Для безопасности твоих родных. Почему, по-твоему, его все называют Уильям Монруок?

– Почему же?

Часы с кукушкой пробили ровно три.

– Алая Завеса была секретным обществом. Каждый, вступавший в неё, выбирал для себя новое имя, чтобы никак не быть связанным со старой жизнью. И всё это делалось с целью безопасности – чтобы никто не смог узнать о семье члена ордена и навредить ей. Вильгельм заботился о вас. Он не думал о себе. Ему было плевать, кем ты будешь считать его после смерти. Он был рад уже тому, что дал тебе право жить.

– Но я его сын! Я имел право знать, что мой отец был героем, а не пьяницей и бродягой, коим я его считал. Я ненавидел Вильгельма Мерлина, оставившего нас одних. А теперь я понимаю, что человека, которого я так ненавижу, и нет вовсе.

– Прости.

– Я не могу так скоро простить вас. Я даже матери-то в глаза боюсь взглянуть. Сколько раз я проклинал отца прямо перед ней? Что она ощущала, слыша это? Слыша клевету в адрес человека, которого любила?

– Она должна была знать, на что идёт. Ты не такой плохой сын, каким считаешь себя. Ты чтишь память отца, даже не зная его.

– Это всё лесть. И ложь. Я всё ещё ненавижу человека, бросившего нас. Я ещё не осознал, что этого человека не было никогда. Кажется, на суде вы говорили, что Уильям Монроук погиб в 1996 году?

– Да. И называй его Вильгельм, он так любил.

– Значит, мне было три года тогда, когда он погиб. Всего три, но я мог видеть его. Я мог бы и помнить. Я мог бы быть с ним и сейчас, если бы не ваша Алая Завеса.

– Если бы не война с повстанцами, – поправила Ривальда. – Она погубила не только твоего отца…

– Не хочу ничего слышать, – перебил Юлиан. – Мне вообще нужно побыть одному.

Он опрокинул залпом стакан, несколько минут стоявщий перед ним и бросил напоследок:

– И прошу, не беспокойте меня завтра. Я имею право на выходной.

Ривальда ничего не ответила ему на это. Неважно, будет ли она беспокоить Юлиана завтра. Он ничего не будет делать. Он должен всё это переварить.

И сбежать отсюда.

Однако он не лёг спать. Вместо этого он зажёг свечу, нашёл клочок бумаги и принялся писать:

"Франциске Мерлин

от сына Юлиана Мерлина

Здравствуй, мама, это я. Наверняка, сейчас ты ненавидишь меня. Но я спешу сообщить, что жив и здоров. Я нахожусь в Свайзлаутерне, именно туда я сбежал от дедушки.

В целом у меня всё хорошо. В этом городе я не счастлив, но обрёл я больше, чем потерял.

Только что я узнал о том, что перевернуло мою жизнь. Мне сказали, что моим отцом был Уильям Монроук – герой войны с повстанцами и Молтембером, падший от рук предателя и изменника Агнуса Иллиция.

Ты можешь сказать, что меня обманули, но нет смысла. Правду я знаю.

Хочу, чтобы ты сказала мне, что это так. Возможно, тогда я быстро прощу тебя. Расскажи, каким был он. Любил ли тебя, любил ли меня. В каких отношениях был с дедом. Кем были его родители. Я очень хочу увидеть бабушку и своего другого дедушку.

Я постараюсь скорее вернуться домой и услышать всё от тебя сам. Но, возможно, у меня не получится. Поэтому очень жду ответного письма. Не скрывай от меня ничего. Пожалуйста.

Любящий сын,

Юлиан Андрес Мерлин"

Но душа успокоиться всё равно не могла. Завтра он найдёт способ отправить это письмо в Грунндебайтен с голубиной почтой. Но это только завтра, а этой ночью у него едва ли получится сомкнуть глаза.

Возможно, всё это окажется всего лишь сном. Да и Юлиан будет этому только рад. К такой информации он не был готов. Он привык к тому мировоззрению, которое создал для себя сам. Юлиан сомневался, что когда-то примет новую реальность. Поэтому смирился бы с возвращением старой.

Так будет проще. Ибо на сына героя Юлиан не тянул и близко.

9. Вервольф

"Любопытство часто граничит со смелостью. А смелость, в свою очередь, очень близка с безумием. В один момент к такому безумию очень близко оказался и я. Впрочем, вряд ли я когда-то об этом пожалею."

Юлиан Мерлин, октябрь 2010

Прошла неделя с момента похорон миссис Спаркс. Всё это время Юлиан находился в гордом одиночестве, переваривая те новые факты, которые свалились на него.

Но однажды внутренний глас его рассудка тихо пробормотал "Так больше продолжаться не может. Переступи через свою гордость, иначе будет хуже".

И он нашёл в себе силы переступить. Одним утром Юлиан проснулся и мысленно пообещал себе, что этот день будет отличаться от предыдущих.

Словно подыгрывая ему, выглянуло октябрьское солнце, невольно повышающее настроение и побуждающее начать делать что-то новое.

В два часа дня Юлиан, переполненный мандражом и надеждой, стоял возле цветочного магазина "Прелесть Анны". В каждом прошедшем он угадывал Пенелопу, но она появилась ещё не скоро.

А когда Юлиан наконец-то заметил её, то с тоской пронаблюдал за тем, как она демонстративно даже не смотрела в его сторону.

– Пенелопа! – пришлось окликнуть её.

– Надо же, – равнодушно произнесла она. – Я уже думала, что ты больше никогда здесь не появишься.

– Можно я провожу тебя?

– Так сразу? – Пенелопа изобразила искреннее недоумение. – Ты даже не поинтересовался, а хочу ли я вообще разговаривать с тобой?

– Пенелопа, прости. Я постараюсь всё объяснить.

Юлиан ощущал себя мальчишкой, оправдывающимся после родительского собрания.

– Не надо мне