Мирянин - Алла Дымовская

На меня словно упал целый сноп радужного света и будто прирастил мне шесть крыл серафима, так прекрасно было, что она поняла. Неужели поняла? Все мои усилия освободиться, все попытки стать единым со своей волей, почти люциферовы попытки, ничего не имеющие общего с тем, что люди называют святостью.

– Что значит – просто пользуешься? – спросил я, потому что о главном говорить не было сил. Если поняла, то слова не нужны, а если нет, то они бесполезны.

– То и значит. Раз уж Юрасику хочется дарить, пусть совершит в своей жизни хоть один значительный поступок.

– Ты ничего ему не обещала? Но все равно, даже если так. Если ты согласилась принять его подарок, значит, и на все остальное тоже согласилась, – заупрямился я.

– Именно, что принять подарок, а не плату за все «остальное». А подарки – дело добровольное. И, стало быть, бескорыстное.

– И Талдыкин с тобой согласен? Он, ручаюсь, уж точно не бессребреник. А? – лукаво подзадорил я Наташу. Но и успокоился. С нее станется. Взять игрушку в полмиллиона и отправить дарителя в сад.

– Это его проблема. Я же говорю, Юрасик – просто дурень и тешит себя.

– А ты не боишься, что возникнет скандал? – Я представил на секундочку, что может случиться, если благая весть дойдет до Тошки.

– А что может случиться? – в тон моим мыслям спросила Наташа. И сама же ответила: – Накостыляет ему Ливадин по первое число. Но это вряд ли произойдет, Юрасик все же не настолько глуп, чтобы жаловаться. Скорее всего, прибежит еще раз, но с другим подарком.

– И после всего этого – я же страшный человек! – Мне совсем стало весело. – Но ты права в одном. Зарвавшегося дурака нужно учить. И не переживай, я ничего не скажу Тошке.

– За это я переживаю меньше всего, Лешенька. Кто меня действительно беспокоит, так это скорее ты. Знаешь, иногда мне кажется, что с тобой я блуждаю наяву в лабиринтах, в которых ты властелин, и им нет конца и нельзя выбраться без волшебного слова. И никак не добраться до Замка и не добиться, чтобы к тебе вышел его хозяин (опять этот Кафка, будь он проклят, гениальный австрийский графоман, внушающий ей опасные мысли!).

– Обо мне не беспокойся. А лучше скажи, должен ли я верить в свои надежды? – Для меня этот вопрос был главным, после всего, что я услышал.

– Не сходи с ума, Алексей Львович! – Она опять посмотрела в сторону. А потом взяла меня под руку. – Пойдем-ка обратно. А то Ливадин рискует остаться без ужина.

И я пошел, и крылья, как возникли вдруг из ничего, так и остались за моей спиной. Потому что Наташа не сказала «нет».

Глава 2

Назови черта – запахнет серой

Ни на какой такой ужин Юрасик не пришел. За стол нас село четверо, и можно сказать даже, что уныние овладело нами. Невелика была птица наш Талдыкин в смысле приятной компании. Но вот ведь, не доставало нам его глуповатых, босяцких шуточек, дурных манер, вечного пьянства и грубоватых выходок с официантами. В общем, не хватало всего того базарного шума, который порождал вокруг себя Юрася, где бы ни появлялся. И странно, казалось бы, за ужином сидели как бы все свои. Давно знакомые, близкие люди, даже и Олеся. У нее тоже была средь нас собственная роль, право на давнее амплуа отрицательного персонажа, который все молча осуждают и порицают, но без которого пьеса просто не пойдет. В каждой компании старых друзей есть подобный ей козел отпущения, но все равно – это свой козел, так сказать, родной, и именно он придает законченную замкнутость тесному, приятельскому мирку. Как собственный юродивый богатому монастырю.

У Талдыкина тоже сложилась в последнее время его, и только его, личная роль. Роль человека немного постороннего, при котором все же стыдно выставлять чувства напоказ и необходимо держаться на уровне. А теперь, без Юрасика, особенно страшно меж нас четверых, чересчур «своих», сказывалось отсутствие Никиты. И пустоту эту можно было почтить только глубоким молчанием. Так часто случается и на похоронах, когда близкие родственники приходят с кладбища, и закончились поминки, и в доме нет никого чужих, и опускаются руки, потому что только теперь, после всех хлопот, становится ясно – одного не хватает и навсегда.

В этот вечер и вышли у нас такие вот семейные посиделки над покойником. Мы не говорили о полицейских делах, забыт оказался и Юрасик с его странным затворничеством. Обсуждали только какие-то почти унесенные из памяти происшествия из другого, прежнего времени, словно листали альбом с фотографиями, старинный и пыльный, лишь бы чем себя занять. Ливадин все время поминал Никиту, какие-то деловые казусы из его карьеры, что протекали на Тошкиных глазах, и я слушал внимательно, хотя никогда не интересовался этой стороной жизни моего Ники.

И разошлись мы на удивление рано, хотя как раз по вечерам старались держаться вместе, чтобы не тяготила нас темнота. Олеся сказала только, что постучит еще раз к Юрасику, а Тошка ответил: нет, не надо, захочет, выйдет сам, – но она стояла на своем, вдруг несчастный случай. И Ливадин не выдержал, психанул. И черт бы с ним, с этим Талдыкиным! Хоть бы и несчастный случай, всем будет проще и легче.

– Да что ты, Тоша? Хватит нам уж смертей, – заметил я Ливадину.

А он только огрызнулся сквозь зубы, пусть, мол, все делают, что хотят, и если угодно, ради бога, расцелуются с этим Юрасиком, а с него довольно, он не мальчик.

Я ушел к себе на первый этаж. Такая стояла в моем номере тишина и прохлада, и еще мягкая темнота, как в монашеской келье, что не стал я нарушать это очарование едва ли не средневековой тайны, разделся и лег в кровать, так ни разу и не включив свет. Я уснул.

Меня разбудил стук (вы не поверите!) в балконную дверь. Не стук даже, а отвратительный скрежет металла по стеклу, как визг бормашины и несмазанной амбарной двери вместе взятые. Сон с меня словно рукой сняло, еще бы – при таких-то бесчеловечных для психики звуках! Как был в трусах, я доковылял на нетвердых ногах к двери и только увидел в неверном отраженном свете убывающей на закат луны плотный размазанный силуэт. Бред, конечно, но мне померещилось, что призрак Никиты вдруг ожил и явился по мою душу, требуя свое. И чтобы отогнать его безвозвратно, я наскоро перекрестился, зажмурил глаза, а после отпер замок, даже не спросив, кто, собственно, ломится ко мне посреди ночи. Хотя время, кажется, было не очень позднее, немногим больше полуночи.

– Это я, – ответил мне на незаданный вопрос хриплый, сдавленный голос, опознать который я вот так сразу не смог.

– Ладно, заходи. – Я приоткрыл призраку дверь. Что ж, поиграем в таинственность.

Когда гость уже оказался в комнате, я только тогда сообразил – передо мной Юрасик собственной персоной. Наверное, созрел для откровений. Я ничего не имел против помощи ближнему своему, даже такому отсталому парню, как Талдыкин, только время не показалось мне подходящим. А ему, Юрасику, видимо, наоборот. Почему-то именно ночная половина суток заставляет человека плевать на удобства других и часами выливать на них свои душевные помои. Но прогнать Талдыкина у меня, честно говоря, не хватило сил. Да и любопытство сыграло здесь не последнюю роль.

– Погоди, включу свет, – сказал я Юрасику, машинально шаря по стене в поисках регулятора освещения.

Меня тут же ухватила за плечо цепкая ручища, и в ухе зашипел просительно голос:

– Не надо, а то увидят, – и в голосе этом без затей прозвучал натуральный испуг.

– Не надо так не надо, – миролюбиво согласился я. – Только что же нам в темноте сидеть? Хочешь, я задерну плотные шторы и дверь приоткрою в ванную комнату. Пусть оттуда свет идет.

При слове «ванная комната» рука Талдыкина вцепилась в меня, как кузнечные клещи, а сам он чуть ли не захлебнулся страхом:

– Зачем ванная? Не надо никаких ванн. Ой-ой!

Это было странно совсем. Но я не стал пытать человека в расстроенных чувствах. А только усадил Юрасика на свою кровать, сам же сел рядом на стуле.

– Может, выпить хочешь, Юрий Петрович? – на всякий случай предложил я. – Но учти, ничего особенного у меня нет. Из мини-бара – мини-бутылочки.

– Я сейчас не пью, – ответил Талдыкин. И надо ли объяснять, какой неожиданностью явился для меня подобный его ответ.

– Не пьешь – и хорошо. Молодец. А я выпью, пожалуй. – Раз уж меня подняли с кровати на неизвестно сколько времени, чего же сидеть просто так. Тем более по опыту я знал: чужие излияния куда легче воспринимать в компании с бутылкой. И я взял пива в жестяной банке.

Юрасик сидел молча в полной темноте, будто прислушивался, как я открываю холодильник, потом откупориваю банку, как делаю глоток и еще один. И когда мне все уже надоело до зеленых чертей, и я решил: сейчас же решительно отправлю Талдыкина спать, – он заговорил, без предисловий и не очень понятно о чем:

– Мне, Алексей Львович, знаешь ли, позвонили. Вот сегодня днем, – и замолчал опять.

– Позвонили, это хорошо. А по поводу? – Я зевнул и еще хлебнул из банки.