Мирянин - Алла Дымовская

Но до сей поры я считал, что совершенное оттого и считается совершенным, что слишком разборчиво и не открывается первому встречному. Поэтому информация, которую я услышал от Габриэля, и вызвала у меня легкий психический шок. Моя статуя заговорила и притом вовсе не с богом или героем, а с толстым и потешным фавном из свиты жестокого насмешника Момуса. Юрасик был столь смешон и ничтожен, что я даже не нашел в себе силы возненавидеть его или проклясть. Но я не отважился обвинить во всем и ее, Наташу. В одном Фидель казался мне правым – в этом нечистом деле надо разобраться.

В момент, когда я пил свой бурбон в баре отеля и мимо меня подобно борову в галопе проскакал Юрасик, я и окликнул его именно с намерением попытать счастья. Авось, ходя вокруг да около этого малоумного и хвастливого человечка, я выужу из него часть правды. Но, как вы уже знаете, моим надеждам не суждено было сбыться. В любое другое время и сам Талдыкин и телефон, падающий у него из рук, привлекли бы мое пристальное внимание, но не в тот момент, когда на первом плане для меня стояла Наташа. И я решил, Талдыкин подождет. В самом деле, сложно было предположить, что Юрасик собирался утопиться в ванне или натворить еще какую маловразумительную глупость. Максимум, на что он казался мне способным, так это напиться вдрызг в стрессовой ситуации. И я оставил Талдыкина в покое, пусть себе. Если бы я знал тогда, как сильно я ошибался. Но и представить себе масштаб несчастья, обрушившегося на Юрасика, я тоже не был способен, потому что его вообще сложно вообразить.

Когда бурбон в моем стакане подошел к концу, я счел, что способен двигаться дальше помаленьку-потихоньку. Мне сейчас совсем не рекомендовалось пребывание на солнце, но и откладывать выяснение дел с Наташей не было больше сил. Что же, решил я, пристроюсь как-нибудь в тень под пляжным зонтом и стану ждать подходящего момента.

У шезлонгов меня встретили сочувственно и с оттенком недоуменного любопытства. Я не знал про себя, насколько был хорош, но видимо, сильно, потому что Тошка сокрушенно зацокал языком и спросил, не может ли он мне чем-то помочь. Наташа и Олеся наперегонки стали мне предлагать водички, крепкого кофе, прикурить сигарету или помочь искупаться в океане.

– Да оставьте вы мужика в покое! – досадливо умерил их пыл Ливадин. – Видно, тяжела служба в полиции, а? Скажи им, Леха. С чего это вы с инспектором так набрались? Только не удивляйся, твой приятель-детектив заходил ко мне и просил за тобой приглядеть.

– Значит, это ты пинал меня в бока с утра пораньше? – расхохотался я Тошке в лицо. Видимо, последний бурбон все же вышел для меня лишним.

– Ничего себе, пораньше! Дело к полудню шло. Так с чего это вы с инспектором напились, будто гадаринские свиньи, ты не ответил? – настойчиво прицепился ко мне Ливадин.

Ну и что я мог сказать ему, моему другу? Правду? Исключено. Это и с глазу на глаз было невозможно, а уж в присутствии Олеськи и подавно. Но я все же не слишком погрешил против истины, когда ответил:

– Инспекторское дело дрянь, потому как зашло в тупик. А значит, и наши дела, в том числе. Сидеть нам на Мадейре, не пересидеть! – Я снова по-дурацки расхохотался. – «Выпьем с горя! Где же кружка? Сердцу станет веселей». Может быть…

– Я уже прикидывал, не вызвать ли мне из Москвы зануду Анохина. Это мой адвокат. Но раздумал, – сообщил мне Тошка. – Еще решат, что на воре шапка горит, да и прицепятся.

– Тебе-то адвокат для какой надобности? Будто ты здесь при чем… – отмахнулся я от Антона. Но тут же вспомнил любопытный факт и спросил: – А что такое с Юрасиком?

– А что такое с Юрасиком? – в три голоса ответило мне эхо.

– Не знаю, думал, вам виднее. Только он промчался мимо меня, как возбужденный носорог в погоне за туристом, и при этом стенал на манер ветхозаветного Иова.

– Ему позвонили на трубку, и Юрасик отошел. Чтоб мы не подслушали, – ехидно заметила Олеська. (Тоже замечание в ее духе, в глаза чуть ли не мед льет, а за глаза дерьма поддает.)

– Наверное, у Талдыкина что-то дома стряслось. Может, ребенок заболел, – предположил Ливадин. – Вот он и кинулся в номер, звонить и отдавать распоряжения. Он, кажется, души не чает в своих детях.

И все трое принялись обсуждать искренность отцовских чувств Юрасика. А я, к стыду своему, заснул. Вот так сразу, даже не крепился, не уговаривал себя не сдаваться, а задрых, будто ленивый кот на заборе, в один миг, столь тяжко меня разморило.

Проснулся я, когда солнце уже клонилось к западному горизонту. Кто-то заботливо прикрыл меня махровым полотенцем от возможных ожогов и на голову натянул бейсбольную кепку. Кругом на матрасах было совершенно пусто, видимо, все наши давным-давно ушли с пляжа, меня же решили не будить. А может, не смогли растолкать. Но и за то спасибо, я выспался на славу и вроде бы совсем протрезвел. Одно было плохо – я, кажется, проспал царство небесное, то есть не достиг цели и не разговорил Наташу. Впрочем, я мог еще поправить дело. Правда, открывшаяся мне в «Булгари», или видимость этой правды, жгла меня огнем, и я знал, что все равно сейчас отправлюсь искать Наташу и постараюсь выманить ее на простор для интимной беседы.

Я поднялся на третий этаж. План мой не заключал в себе особенной хитрости. Просто постучать в дверь и спросить, не желает ли кто из Ливадиных немного со мной погулять. Болящему с похмелья человеку отказать вообще трудно, а тем более людям сердобольным и старым друзьям. Конечно, Тошка перед ужином никуда идти не захочет, а Наташа, вообще от природы очень подвижная и легкая на подъем, может, и согласится.

На этаже, однако, меня застала, что называется, «картина Репина маслом». Или как сказали бы в древнем Риме, ситуация avibus adversis, с дурными предзнаменованиями. От лифтового холла, который в нашем отеле делит этаж ровно надвое, как известно, я должен был бы свернуть направо, чтобы попасть в крыло к Ливадиным. Но некоторый шум и отрывистые фразы на русском языке заставили меня заглянуть в левый коридор. Так и есть. И Тошка, и Наташа, и даже Олеська небольшой кучкой сгруппировались возле двери номера Талдыкина. Они не ругались, вовсе нет. Кажется, только желали попасть внутрь и призывали Юрасика открыть. Причем призывы эти, как мне померещилось, носили скорее мягко-просительный характер, чем требовательно-угрожающий.

– Что у вас тут стряслось? – спросил я довольно легкомысленным тоном, как это и позволительно любой человеческой особи с великого перепою.

– Ожил, молодец! – поприветствовал меня Тошка и тут же, проигнорировав мой вопрос, стукнул кулаком по дверной филенке: – Юрий Петрович! Не дури! Открой!

– А пошли вы!.. – донесся из-за двери отчаянный выкрик, против обыкновения содержащий только одно матерное слово.

– Юрий Петрович! Ну хочешь, посидим вдвоем, как мужик с мужиком, а? Я тебе виски хорошее принес и шоколад на закуску? – Ливадин врал напропалую, в руках у него не было ни бутылки, ни еды, но, видно, обстоятельства дела представлялись критичными.

– Не выходит! И все тут! – пояснила мне Олеська и в испуге развела руками.

Как бы я ни относился к Крапивницкой, но в данный момент ей посочувствовал. И без того на Олеськину голову свалилось немало, а тут еще неизвестная неприятность. С Юрасиком, коего она добровольно вызвалась опекать.

– А что все же случилось? – спросил я Крапивницкую, раз уж она выразила готовность общаться. – Вы поссорились?

– Что ты! Я по-соседски хотела зайти. Ты же сам сказал, что Юрасик сам не свой. И вот, зашла! А он меня за шиворот и выставил вон! И давай орать. Что всех поубивает, если к нему еще сунутся. И запер дверь на ключ. А я испугалась, – поведала мне Олеся и собралась пустить слезу.

– Леся к нам прибежала. И рассказала. И мы поняли, что с Юрием Петровичем случилась беда, – коротко, глядя в сторону, пояснила мне Наташа. – Вот уже полчаса стучим, уговариваем. Сначала он молчал, теперь хоть матерится, и то слава богу! Но все равно никого не хочет видеть и не открывает. Мы уже просились и все вместе, и поодиночке.

– Так уж и никого? – вдруг спросил я, не совладав с собой. Ну и пусть. Она была виновата первая, когда почувствовала и отвела глаза, и стала смотреть мимо меня. А значит, ее смущение передо мной позволило мне стать ее судьей. – Даже тебя? Это странно.

Слова мои прозвучали не вызывающе, куда там! А намного хуже. Угроза и обвинение во всех грехах, мое страдание от того, что я знаю, тихий вопль палача – вот как это было.

– Даже меня, – ответила она. И согласилась. (Я бы прибил ее тотчас, если бы мог поднять на нее руку.)

– Мне надо поговорить с тобой! – потребовал я. – Сейчас же!

– Хорошо, – опять согласилась она. Но никто из нас не тронулся с места.

Мы все еще стояли перед дверью, и Тошка продолжал колотить в нее редкими равномерными ударами, чтобы не злить чересчур Юрасика. И Крапивницкая металась взглядом туда-сюда, не зная, прислушиваться ли к нам с Наташей из любопытства, или помогать увещевать Талдыкина.