Ультиматум Борна - Роберт Ладлэм

— Летний сезон, сэр. В течение этих месяцев у нас обычно есть свободные места.

— А, да, я и сам это знаю. Ладно, предоставим этим родственникам возможность выяснять отношения столь запутанным путем. Может быть стоит позвонить судье и сказать ему, где находится коттедж Фонтейна? Или Префонтейна, черт их разберет…

— Я обсуждал этот вопрос с дядей, сэр, но он был непреклонен. Он сказал, что нам не нужно совершенно ничего делать или говорить. По словам дяди, у всех великих людей есть свои секреты, и он не хотел, чтобы о его выводах узнал еще кто-нибудь, кроме участников встречи.

— Что-то я не понял?..

— Если мы позвоним судье, то он сразу поймет, что сведения о цели его приезда были получены от моего дяди, начальника иммиграционной службы Монтсеррат.

— Ох, Боже мой, делайте что хотите. У меня голова идет кругом… Кстати, я удвоил патрули на дорогах и на пляже.

— Мы усилим внимание, сэр.

— Кроме того, я собираюсь убрать номера с дорожек и коттеджей. Я и без того знаю, кто где, но мало ли кто заберется сюда.

— У нас могут быть неприятности, сэр?

Джон Сен-Жак покосился на управляющего.

— Сейчас нет, — ответил он. — Я только что закончил осмотр пляжей и территории гостиницы, проверил каждый дюйм. Если вы не в курсе, то я и моя сестра с детьми живем в коттедже номер двадцать.

Герой Французского Сопротивления Жан-Пьер Фонтейн медленно шел по бетонной дорожке в сторону последнего в их ряду коттеджа, расположенного неподалеку от моря. Этот дом напоминал остальные, у него были такие же розовые стены и красная черепичная крыша, но лужайка вокруг была больше и живая изгородь, по периметру лужайки, выше и гуще. Этот коттедж обычно предоставлялся премьер-министрам и президентам, иностранным послам и сенаторам, людям высокого международного статуса, желающим отдохнуть в уединенном комфортабельном тропическом гнездышке. Фонтейн достиг конца дорожки, приведшей его к кирпичному забору, окружающему коттедж и упирающемуся в крутой склон холма, спускающегося вниз почти до пляжа. Забор огибал холм с обеих сторон, проходя как раз под балконами коттеджа, одновременно обозначая границу территории и предохраняя ее от посторонних взглядов. Вход в коттедж номер двадцать перекрывали металлические ворота, надежно укрепленные в кладке забора и, так же как и стены, выкрашенные в розовый цвет.

Взглянув поверх ворот, пожилой человек увидел маленького мальчика, бегущего по лужайке в одних купальных трусиках. В проеме открытых дверей коттеджа появилась женщина.

— Пора обедать! — крикнула она мальчику. — Джеми, иди сюда!

— Мамочка, а Элисон поела?

— Наелась и спит. Она не будет кричать на своего братика.

— А в нашем доме мне больше нравилось. Мамочка, почему мы не можем вернуться обратно в наш дом?

— Потому что дядя Джон хочет, чтобы мы оставались здесь… Тут есть лодки, Джеми. Вы с дядей сможете рыбачить и ходить по морю под парусом, как в прошлом году, в апреле, во время весенних каникул.

— Но тогда мы жили в нашем доме.

— Да, и папа был с нами…

— А как здорово мы катались на грузовике, помнишь?

— Обед, Джеми. Быстро домой.

Мать и сын скрылись за дверью. Фонтейн вздрогнул и представил себе то, что от него требует Шакал, картину кровавой расправы, привести в исполнение которую он поклялся. Голоса ребенка и женщины все еще звучали в его ушах. «Мамочка, почему мы не можем вернуться обратно в наш дом?.. Но тогда мы жили в нашем доме». И ответ его матери: «Потому что дядя Джон хочет, чтобы мы оставались здесь… Да, и папа был с нами…» Только что подслушанному могло быть множество объяснений, но несмотря на это, Фонтейн ощутил тревогу. Он всегда чувствовал опасность раньше других. Годы, наполненные ею, обострили его восприятие. Возникшее у него ощущение тревоги навело его на мысль совершить, сегодня же вечером, еще пару выходов из дома, и пройтись возле этого коттеджа еще несколько раз.

Он повернулся и зашагал по бетонной дорожке прочь от кирпичного забора. Погруженный в свои мысли, он почти столкнулся с другим постояльцем гостиницы, примерно одних с ним лет, в смешной белой кепочке и белых туфлях.

— Прошу прощения, — сказал незнакомец, уступая дорогу Фонтейну.

– Pardon, mousieur![6] — воскликнул растерянный герой Франции, от неожиданности переходя на свой родной язык. — Je regrette … [7] то есть, это моя вина. Это я должен перед вами извиниться.

— Оо!

При звуках французской речи глаза незнакомца широко распахнулись, но быстро сузились снова, как будто он только что узнал нечто, но пытается это скрыть.

– Pardon , мы знакомы, мсье?

— Не думаю, — ответил пожилой человек в чудной белой кепочке. — Но слухами земля полнится. Великий герой Франции среди нас.

— Глупости. Война совпала с моей молодостью и горячностью, вот и все. Позвольте представиться. Жан-Пьер Фонтейн.

— Меня зовут… Патрик, Брендан Патрик…

— Приятно было познакомится, мсье.

Мужчины пожали друг другу руки.

— Чудесная природа, не правда ли?

— Красотища.

И снова Фонтейну показалось, что незнакомец изучает его, но как-то странно, стараясь не встречаться с ним глазами.

— Ну, мне нужно идти, — начал прощаться старичок в новеньких белых туфлях. — Врачи, знаете ли, рекомендуют гулять перед сном.

— Moi aussi, [8] — Жан-Пьер преднамеренно перешел на французский, и похоже было, что его новый знакомый понимает его. — Toujours le medecin a notre age, n'est-ce pas? [9]

— Совершенно верно, — согласился старичок, кивнул и приветливо помахав рукой, отправился дальше, смешно семеня тоненькими ножками в широких шортах. Фонтейн смотрел ему вслед, не сходя с места, и то, что, он знал, должно было произойти, произошло. Старичок остановился и медленно обернулся. С расстояния пять метров их взгляды встретились, и Жану-Пьеру этого было достаточно. Он улыбнулся в ответ и направился по дорожке в сторону своего коттеджа.

Еще один знак, и на сей раз еще более серьезный, чем первый. Три вещи были совершенно очевидны: первое — старичок в смешной кепочке понимал по-французски, второе — он знал, что «Жан-Пьер Фонтейн» на самом деле не тот, за кого он себя выдает, и он не случайно оказался здесь, и третье… в его глазах был след Шакала. Mon Dieu , [10] как это похоже на монсеньера! Продумав и исполнив убийство и убедившись, что жертва мертва, он обычно убирал всех свидетелей, которые могли привести к нему или даже намекнуть на его участие. И для этого он тоже использовал свою частную армию стариков. То, что, по словам служанки, он мог остаться в этом земном раю вплоть до последнего вздоха своей жены, еще ничего не означало. На самом деле щедрость Шакала никогда не заходила так далеко, и смерть его эмиссара и его жены последуют вскоре после гибели женщины и детей.

В кабинете Джона Сен-Жака раздался телефонный звонок. Он снял трубку.

— Да?

— Они встретились, сэр, — возбужденно воскликнул управляющий.

— Кто он?

— Великий Воин и его достопочтенный родственник из Америки, из Бостона. Я бы позвонил вам раньше, но…

— О чем ты говоришь?

— Несколько минут назад, сэр, я их видел из окна. Они беседовали на дорожке. Мой уважаемый дядя, помощник губернатора, был совершенно прав!

— Просто отлично!

— У губернатора оценят наши усилия, и, может быть, даже поблагодарят нас, и тем более моего проницательнейшего дядюшку.

— Ну слава Богу. Никто в накладе не останется, — с облегчением сказал Сен-Жак. — Надеюсь, что теперь мы можем предоставить их самим себе, не так ли?

— Не знаю, сэр… Прямо сейчас, когда мы с вами разговариваем, к конторе приближается судья. Он очень спешит. Уверен, он собирается войти.

— Надеюсь, бить тебя он не будет. Наверно он просто хочет поблагодарить нас. Помоги ему всем, чем сможешь. Со стороны Бас-Тер идет шторм, и нам может понадобится помощь губернаторства, если телефонная связь опять прервется.

— Я сам лично исполню все его пожелания, сэр.

— Но не переусердствуй. Зубы чистить ему необязательно.

Брендан Префонтейн как вихрь ворвался в круговую галерею центрального здания со сплошной наружной стеклянной стеной. За несколько минут до этого, дождавшись, когда француз скроется в своем коттедже, судья бросился назад прямо к главному зданию гостиницы. Во все времена ему всегда лучше всего думалось на ходу, и чем быстрее он двигался, тем лучше. Самые мудрые решения и объяснения связей явных и неявных событий приходили к нему на бегу. Только что он совершил одну глупейшую, но неизбежную ошибку. Неизбежную, потому что он не был готов к тому, что у стойки регистрации «Транквилити Инн», потребуется назвать имя и остальные личные данные, и поэтому не придумал ничего заранее. А глупую, потому что он только что, рекомендуясь герою Франции, назвал себя не своим привычным именем… Хотя, возможно, это было не так уж и глупо. Созвучность фамилий его и француза могла привести к нежелательным осложнениям, если бы после этого речь зашла бы о цели его визита на Монтсеррат. А цель его сводилась к элементарному вымогательству, так как он хотел узнать, что именно так перепугало Рэндольфа Гейтса настолько, что он нашел в себе силы расстаться с пятнадцатью тысячами долларов, и затем использовать это в дальнейшем, чтобы заполучить еще больше. Нет, его поступок никак нельзя было назвать глупым. Однако следовало принять кое-какие меры предосторожности. Он стремительно пронесся к стойке, из-за которой ему приветливо улыбался высокий, стройный чернокожий клерк.