Призрачная империя - Рина Харос

в определенный момент. Он будто воссоздал вокруг себя нерушимую стену, сквозь обломки которой порой виднелся тот мальчик, стоявший с запуганными глазами и искавший спасение в матери.

Должно быть, я слишком пристально смотрел на Гришу, предавшись думам, что он, не выдержав, обернулся и пренебрежительно кинул через плечо:

– Что-то не так, брат?

– Все нормально, – произнес я бесцветным голосом, осознав, что в горле пересохло от неожиданного вопроса. Это был наш единственный диалог за все время, пока Гриша находился дома.

Через несколько часов наступит Новый год. Мать стряпала на кухне, откуда доносились умопомрачительные запахи – вареной картошки, запеченной утки с яблоками, тыквенного пирога и компота из замороженных ягод, которые женщина хранила в небольшом подвале дома. Отец открыл небольшую бутылку вина, что купил на местном рынке. Он налил сладостный напиток всем, даже сестрам, которым только недавно исполнилось четыре года. Но они не оценили добродушного жеста отца – опрокинули стаканы на светлую скатерть и завопили, прося мать дать молока. Та, буквально влетев в столовую, обмакнула испорченную ткань мокрой тряпкой, чтобы хоть как-то спасти ситуацию, а потом протянула девочкам два стакана с желанным напитком. Те моментально припали к емкости и начала жадно пить, прихлебывая.

Гриша, который сидел рядом и видел пакости сестер, смотрел на отца не моргая – будто только и выжидал, когда тот даст выход своей агрессии и покажет, чем же на самом деле занимается с домочадцами мужчина, должный защищать, а не избивать, словно они непослушный скот. Тот, казалось, совсем ничего не замечал либо мастерски делал вид – улыбался неловкости дочерей и убирал прочь опрокинутые стаканы.

Когда до Нового года осталось десять минут, он окликнул мать ласковым голосом, будто звал диву, в которую был несколько лет безответно влюблен, – отчаянно, с нежностью. Я выгнул бровь, силясь понять, что случилось с отцом, который после уезда Гриши не сказал жене ни одного ласкового слова, напротив – стал избивать, а затем покупать длинные платья с воротом под шею, чтобы не было видно синяков, украшавших кожу, подобно россыпи мелких звезд.

Когда все домочадцы уселись за стол, отец взял бокал с вином, приподнял его над столом и громко начал произносить тост, от приторности которого уже на первых словах начало скрипеть на зубах:

– Надо сказать Богу спасибо за то, что сегодня, за этим праздничным столом, собрались все те, кто так дорог сердцу. – От меня не ускользнуло, как на этих словах лицо Гриши скривилось, будто он съел лимон разом. – Безумно рад ощущать атмосферу праздника в семье, в которой царит счастье, любовь, уют. Пусть каждый загадает свое заветное желание, написав на бумажке, и сожжет в стакане, выпив содержимое до дна.

Каждый взял по небольшой бумажке, которые лежали посреди стола, кусок угля и принялся писать то, чего требует душа. Первым закончил Гриша – почти моментально свернул лист и поднес к свече, одиноко стоящей поблизости. С дьявольским умиротворением смотрел за тем, как сгорает желание, а затем бросил его в вино – бумага зашипела, но опала пеплом на дно.

Часы отбили двенадцать раз. Новый год взял бразды правления в свои руки. Домочадцы подняли свои бокалы и чокнулись, разлив пару капель на скатерть.

– За возмездие – такое сладостное и желаемое сердцу. За тех, кто был ко мне добр. Во славу Господа нашего.

Слова Гриши повисли в воздухе. Улыбка брата напоминала звериный оскал, а сам он казался в пламени свечи дьяволом, который пришел под покровом ночи за душами, утонувшими в собственных грехах.

Глава 24

Григорий Азаров

И пали маски с лиц актеров

Сколько бы ни силился – не мог стереть довольного оскала с лица, чувствуя, как страх и непонимание со стороны отца и брата разлетаются по воздуху, подобно облаку пыли. Я сдерживал непосильную ненависть – стоит выказать ее, и это примут за слабость. Они знали, догадывались, что изменения, которые произошли некогда в молчаливом и послушливом мальчике, не соответствуют тому, что они видят сейчас.

«Твои мысли, поведение, слова не соответствуют возрасту. Слишком рослый, чтобы называться мальчиком. Слишком мал, чтобы называться мужчиной». Именно это я слышал зачастую в стенах монастыря, проходя мимо особо болтливых монахинь.

Произнеся тост, я благосклонно склонил голову и усмехнулся, заметив, как сменилось выражение лица домочадцев: отец – плохо сдерживаемая злость; Андрей – удивление и страх от непонимания, что предзнаменуют слова некогда благополучно сплавленного брата; мать – подступающие слезы – верный призрак раскаяния и чувства вины.

– Что же вы понурили головы? Не желаете продолжать праздник? Или маска лицемерия наконец-то пала с ваших лиц?

– Замолчи.

Я улыбнулся так широко, что свело скулы. Наконец-то отец начал выказывать истинное лицо, за которым бесы несколько лет наблюдали и впитывали каждый акт насилия в стенах родного дома, совершаемого ненавистным мужчиной.

– Бог одарил человека свободой по образу Своему, но Божественная свобода отличается от человеческой тем, что она абсолютна. Если Создатель вкладывал такие слова в свои пророчества, то отчего ты так побледнел, отец? Не этого ли желал: нерадивый сын, что не может запомнить простой молитвы, осквернитель рода, наконец-то нашел путь к единству Бога, и теперь воздастся каждому по заслугам.

– Что за чушь ты несешь? – почти что взревел родитель, ударив кулаком по столу, отчего посуда на нем содрогнулась. Сестры радостно взвизгнули, не поняв, что означает жест отца. Мать поднялась со стула и, взяв дочерей за руки, повела в другую сторону, чтобы не разжигать огонь ненависти еще сильнее. Андрей вжался в спинку стула, с интересом наблюдая за начинающейся перебранкой.

– Думаешь, все эти годы я не знал, что это ты с Андреем упек меня в монастырь? «Излечение» от недуга, за которое еще и платят… – Я, не сводя взгляда с отца, демонстративно обвел рукой в воздухе, показывая на дом: – Все это вы получили благодаря моим страданиям. Стоило оно того, отец?

– Ты ничего не понимаешь! Все это…

– Для моего же блага, не так ли?

Я встал со стула – в восемь лет рослый, что позволяло зачастую сливаться с прислужниками постарше, если приходилось куда-то проходить тайком: посмотреть новый журнал, украденный у монахинь, попробовать заграничную сладость, которую бездумно забыл какой-нибудь влиятельный старец на скамье после исповеди…

– Гриша, отец…

А вот и подал голос главный виновник торжества. Я хлопнул в ладони и склонил голову набок, наигранно умиляясь глупости своего брата.

– А с тобой,