Белые раджи - Габриэль Витткоп

— Баклажаны посеял, - сказал Чарльз Джонсон.

В тех краях, где мягкие девонские складки переходят в дартмурские песчаные равнины, Джеймс обнаружил большой, серый, невзрачный дом - окруженное шумливыми деревьями па́рное двухэтажное строение под зигзагом шиферной крыши. Высокие сумрачные комнаты были обиты деревянными панелями, за которыми скрипели жуки-точильщики, но библиотека выходила прямо в сад, а красная от медной посуды и пламени кухня была просторна, как часовня. Раджа подумал, что лучше всего вложить часть подписки в покупку Барретора. Сюда он собирался удалиться на покой, зажить как раджа туа[65] и здесь же хотел умереть.

Тем временем баронесса подарила Джеймсу пароход для раджского флота, чтобы он выбросил из головы любые мысли об отречении. Джеймс назвал его «Радуга» и осуществил одно из самых заветных своих желаний - руководил спуском корабля на воду в Глазго. Впоследствии эта простая конструкция из железа и меди под саравакским флагом представляла его правительство на всех морях... Отныне в своих сношениях с Сингапуром радж больше не зависел от Королевского флота и даже от «Компании Борнео». Джеймс чувствовал себя заново рожденным. Вероятно, он даже помирился с Бруком Бруком и назначил его раджей мудой.

Проведя все лето в военных походах по Скрангскому району, Чарльз планировал решающую атаку на крепость, которую на головокружительных сандокских вершинах все еще удерживал Рентап. Больше не в силах возглавлять набеги на равнины, из своего орлиного гнезда тот обстоятельно руководил операциями.

Вся тяжелая артиллерия раджа состояла тогда из единственного отлитого в Сараваке орудия двенадцатого калибра: это странное изрыгающее ядра латунное чудище весило четыреста килограммов. Решив покончить с Рентапом раз и навсегда, Чарльз принялся палить из пушки по болотам, лощинам, лесам и даже пропастям, на немыслимых тропах, которые Бахус считал еще опаснее хорошо знакомых ему индийских и китайских.

На сандокские склоны орудие втаскивали двести запряженных, точно скот, и ухавших в такт даяков. Глаза им застилал пот, кожу пилили веревки, но, изъеденные клещами, искромсанные колючими растениями, они упорно продвигались вперед. Когда прошли больше двух тысяч футов, пушка вдруг намертво застряла, во что-то упершись и словно пустив корни в скале. Загнав себе под кожу множество заноз, даяки подвесили ее к Древесным стволам и, сменяя друг друга, донесли до вершины.

Считая свое логово неприступным, Рентап не ожидал атаки, и первые ядра привели его в замешательство. Война продолжалась. Тогда он завязал свои длинные, уже седеющие волосы в узел, затянул на лбу маленький алый тюрбан, сунул за пояс паранг с золотой гардой и схватил свой лучший мушкет.

Рентап никак не ожидал и предательства своих союзников, а тем более измены собственной стражи. Устав от его тирании и предчувствуя скорое поражение, все они бежали один за другим, чтобы присоединиться к правительственным войскам. Чарльз наложил на этих перебежчиков штраф, который они безропотно уплатили. Поняв, что его предали, Рентап согласился на переговоры, и Чарльз отправил к нему гонца со своими условиями. Он потребовал двенадцать кувшинов руса, стоивших сто двадцать фунтов стерлингов каждый, сноса крепости и ухода с Сандока. На следующий день к ногам Чарльза прикатилась голова гонца, брошенная невидимым посланцем сквозь листву. Началась ожесточенная битва, и Рентапу даже удалось поджечь расположение части своих бывших союзников. Затмевая дневной свет и озаряя ночную тьму, повсюду в горах полыхали пожары.

Артиллерийский огонь сметал частоколы и дозорные пути, а в небо, точь-в-точь как тем вечером при Батанг-Мару, взлетали тела и доски. Бойцы постепенно сбегали через бреши вслед за женщинами и детьми. У мятежников было много оружия, боеприпасов и вода из горной реки, но, хотя число людей сократилось, продовольствия не хватало: никто ведь не думал, что следует запасаться провизией. Иногда удавалось сбить на лету пару птиц.

Над Сандоком висел тяжелый запах падали, и оставшийся теперь практически один Рентап сознавал, что его замок перестал быть неприступным, а сам он - больше не бертуах. Прихрамывая, бегал он вдоль раскрошенных ядрами крепостных стен, старательно целился, испуская победный рев всякий раз, когда снаряд попадал в цель, и бежал дальше, пытаясь защитить себя отовсюду. Глаза наливались кровью, и, покрытый коркой пыли и пота, он кашлял в облаках порохового дыма, спешил от одного пролома к другому, разговаривал сам с собой.

Одним октябрьским вечером Рентап понял, что Сандок неминуемо падет. Развалины были страшными и жалкими, напоминали нагромождение обломков у подножия склона. В пустынных, заваленных мусором дворах и под обрушившимися навесами, на кувшинах и больших китайских вазах, на кипах парчи и инкрустированном оружии, на грудах брошенной посреди свернутых ковров и обтрепанных подушек серебряной посуды вспыхивали отблески пламени. Огонь окрашивал розовым так и не открытые сундуки, диковинные предметы, мешки с пряностями, навигационные приборы и пиратскую добычу - все те богатства, которые Рентап награбил за тридцать с лишним лет на джонках, в портах и на речных берегах, но теперь, когда над Сандоком полыхал пожар, вынужден был бросить. Что ему теперь оставалось? Где его мечта о могуществе и где обильная жатва? Пока, словно загнанный хищник, он бежал меж Деревьев, единственной его собственностью оставалась жизнь. Внезапно огонь добрался до порохового склада, и, подобно вулкану, осветив вершины на десятки миль окрест, крепость взорвалась.

Побежденный и униженный Рентап укрылся в хижине на берегу Энтебаи, брошенный всеми, кроме престарелого раба и слепого ребенка Саджи, от которого вождь когда-то отрекся. Пока он лежал, харкая кровью, на циновке, оба побирались и воровали ради него. Однажды вечером они нашли его в нескольких шагах от хижины, в папоротниках. Рентап выполз на улицу, чтобы умереть на боевом посту. Он так и остался несломленным. «Несломлен», - гудела гора, пока Рентапа хоронили двое нищих. «Несломлен», - твердила река. «Несломлен», - вторили джунгли.

В 1862 году в Лондоне открылась Всемирная выставка, и раджа подумал, что давно заслуживший отпуск Чарльз с удовольствием и интересом ее посетит. Он прибыл в апреле и вскоре, по желанию дяди, принял фамилию Брук. Переход власти от одного к другому должен был осуществиться только после смерти Джеймса, но в действительности он уже произошел с разгромом Рентапа. Хотя некоторые политические последствия и, главное, душевное состояние раджи предвещали закат его эпохи, а положение Брука Брука, несмотря на кажущееся примирение, оставалось крайне зыбким, перевес Чарльза и его роль в усмирении раджа позволяли предвидеть его дальнейшую карьеру. Устранив Рентапа, он нанес мятежному сопротивлению показательный удар и подспудно определил условия наследования.

Чарльза Брука глубоко воодушевила выставка со всеми ее вращающимися винтами, сцепляющимися зубчатыми колесами, чугунными цилиндрами, шатунами и поршнями, буйством энергии, апофеозом гениальной изобретательности и металлургического мастерства. Сараваку нужны были краны, сеялки, молотилки, тестомесилки, центрифуги, металлические мосты и семафоры. Необходимо было также построить благородные колоннады для почтамта или музея, правда, не слишком дорогостоящие и без сфинксов, ведь это накладно, да и ни к чему. Большие стекла внушили Чарльзу мысль об аквариуме, но это как-нибудь потом, когда уравновесится бюджет... В голове у него громоздились планы, но он их тасовал, упорядочивал и сортировал по степени неотложности. Чарльз был буквально наэлектризован.

В остальном же Лондон ему не понравился: пропахший газом и сажей черный город, где у ступеней Собора святого Павла попрошайничали покрытые коркой грязи уличные девчонки в легкомысленных шляпках, а прямо под аркадами Хэймаркета средь бела дня приставали к прохожим шлюхи. Чарльза это шокировало: он не был ханжой, а просто стеснялся. В британской метрополии с ее закопченными спиталфилдскими трущобами и надменностью Белгрейвии, двери которой напоминали визитные карточки, он чувствовал себя весьма неуютно. Очарование этих джунглей от него ускользало. Тем не менее, они были по-своему прекрасны и неистовы, окутывали бархатными тенями и туманами: их сизые покровы цеплялись за деревья, аканты фасадов, лошадиные морды и закругленные, изящные профили барышень были украшены длинными серебряными нитями.

Неразлучная с миссис Браун баронесса Бердетт-Кауттс (раджа нередко обращался к ним в письмах: my dear ladies) и слишком откровенный, неспособный скрывать свои чувства Чарльз мгновенно ощутили друг к другу острую и бесповоротную неприязнь. Поддерживать выгодные отношения Чарльз так и не научился. Джеймс был вне себя, баронесса - сама язвительность, а Чарльзу хотелось уехать куда-нибудь подальше. Например, в Кучинг. Куда он вскоре и вернулся. Осень прошла в экспедициях против группы охотников за головами - с неописуемой жестокостью грабивших население симанггангского района кочевников. Они обитали в лесах у речных порогов, и до них трудно было добраться. Во время одного из набегов туан муда со своим младшим братом Стюартом и двумя офицерами сумел окружить бандитов и захватил их врасплох с оружием в руках. Их было всего несколько человек - упрямых, непримиримых, с землистыми лицами.