Анжелика – маркиза ангелов - Голон Анн

Здесь они должны были научиться танцевать, изящно приседать в реверансе, играть на лютне и клавесине, поддерживать с двумя-тремя подругами беседу на заданную тему, здесь постигали даже искусство обмахиваться веером и накладывать румяна. Затем воспитанниц знакомили с домоводством. В предвидении невзгод, которые могут быть ниспосланы им небом, девочек заставляли выполнять и черную работу. Они по очереди трудились на кухне и в прачечной, зажигали и чистили лампы, подметали и мыли полы. И наконец, в монастыре они получали элементарные знания по истории и географии, изложенные весьма сухо, мифологии, арифметике, теологии и латыни. Больше внимания уделялось стилистике, поскольку эпистолярным искусством в основном увлекались женщины, и переписка с подругами и любовниками считалась одним из главных занятий светской женщины.

Нельзя сказать, что Анжелика была непокорной воспитанницей, но нельзя сказать, что ее наставницы были от нее в восторге. Она исполняла все, что от нее требовали, но, казалось, не могла взять в толк, зачем ее принуждают делать столько бессмысленных вещей. Случалось, она удирала с уроков, и после долгих поисков ее обнаруживали в саду – в большом монастырском саду, возвышавшемся над малолюдными, прогретыми солнцем улочками. В ответ на суровые упреки она говорила, что, на ее взгляд, нет ничего дурного в том, что она пошла посмотреть, как растет капуста.

Летом в городе разразилась эпидемия чумы, так говорили потому, что полчища крыс вылезли из нор и дохлые грызуны валялись в домах и на улицах города.

Фронда, возглавляемая принцем Конде и де Тюренном, принесла разорение и голод и сюда, на запад Франции, который до сих пор война с иноземцами щадила. Кто за короля, кто против – понять было невозможно, но крестьяне из сожженных деревень устремились в города. Целая армия нищих с протянутой рукой толпилась у ворот всех монастырей. Вскоре их стало больше, чем прелатов и учащихся.

В определенные дни и часы маленькие воспитанницы урсулинок шли раздавать милостыню беднякам, которые попрошайничали у входа в монастырь. Девочкам объяснили, что это тоже входит в круг обязанностей будущих великосветских дам.

Анжелика впервые столкнулась с такой безнадежной нищетой, нищетой озлобленной, настоящей нищетой с жадным и ненавидящим взглядом. Но это зрелище не взволновало, не возмутило ее в отличие от других воспитанниц, те плакали или брезгливо поджимали губы. Анжелике казалось, что все это – прообраз чего-то, что она носит в себе. Она словно уже предчувствовала странную судьбу, которая была ей уготована…

Запруженные нищими улочки, где от июльской жары пересохли фонтаны, были благодатной почвой для распространения чумы.

Несколько монастырских воспитанниц тоже заболели. Однажды утром во время перемены Анжелика заметила, что во дворе не видно Мадлон. Она справилась о ней, и ей сказали, что сестра ее больна и помещена в лазарет. Через несколько дней Мадлон умерла. Глядя на ее белое исхудавшее личико, Анжелика не плакала. А показные слезы Ортанс ее разозлили. Чего она рыдает, эта семнадцатилетняя дылда? Ведь она никогда не любила Мадлон. Она любила только себя.

– Увы, дочери мои, – тихо сказала им старая монахиня, – такова воля Божья. Дети часто умирают. Мне говорили, что у вашей матушки было десятеро детей и она потеряла лишь одного. А теперь вот – двоих. Не так уж много. Я знаю одну даму, которая потеряла семерых из пятнадцати. Вот оно как бывает. Бог дал, Бог и взял. Дети часто умирают. Такова воля Божья!..

После смерти Мадлон Анжелика стала еще более нелюдимой и, пожалуй, даже совсем непокорной. Она делала все, что взбредет в голову, часами сидела одна где-нибудь в укромном уголке. Ей запретили ходить в огород и в сад. Но она все же ухитрялась проскользнуть туда. Монахини даже подумывали о том, чтобы отослать ее домой, но барон де Сансе, несмотря на денежные затруднения, которые он испытывал в связи с гражданской войной, очень аккуратно вносил плату за обеих дочерей, чего нельзя было сказать о многих других родителях. Кроме того, Ортанс обещала стать одной из самых примерных воспитанниц своего выпуска. Из уважения к старшей сестре оставили и младшую. Но махнули на нее рукой…

И вот однажды, в январе 1652 года, Анжелика – ей только исполнилось пятнадцать лет – заняла свое излюбленное место на монастырской стене в саду и, греясь на скупом зимнем солнышке, с любопытством принялась наблюдать за прохожими, сновавшими взад и вперед.

В эти первые дни года в Пуатье царило большое оживление, так как в город только что прибыли королева-мать, король и их сторонники. Бедная королева, бедный юный король! Из-за вечных мятежей им приходилось скитаться по всей стране. Они только что сражались в Гиени с принцем Конде и вот, на обратном пути, остановились в Пуату в надежде сторговаться с мессиром де Тюренном, который держал в своих руках всю провинцию от Фонтене-ле-Конта до самого океана. Шательро и Люсон, бывшие протестантские крепости, присоединились к маршалу-гугеноту, но в Пуатье, вспомнив, как сто лет назад еретики разгромили в городе церкви и вздернули мэра, раскрыли городские ворота королю.

Теперь рядом с юным монархом была одна лишь испанка-мать в черных одеждах. Весь народ, вся Франция так настоятельно требовали: «Долой Мазарини! Долой Мазарини!» – что кардинал в своей красной мантии в конце концов вынужден был уступить. Он оставил королеву, которую любил, и бежал в немецкие земли. Но даже его отъезд не потушил разгоревшиеся страсти…

Прижавшись к монастырской стене, Анжелика слушала гул взбудораженного города, доносившийся даже сюда, в отдаленный квартал.

Проклятия кучеров – кареты то и дело застревали на узких кривых улочках, – смех и перебранка пажей и служанок смешивались с ржанием лошадей. И, перекрывая весь этот шум, над городом гудели колокола. Анжелика уже научилась узнавать их по голосам: вот этот – Святой Илер, это – Святая Радегонда, самый низкий бас – Нотр-Дам-ла-Гранд, а те, тоже низкие, – с Сен-Поршерской башни.

Вдруг внизу, у стены, появилась вереница пажей, в своих атласных и шелковых костюмах напоминавших стаю экзотических птиц.

Один из пажей остановился, чтобы завязать бант на туфле. Выпрямляясь, он поднял голову и встретился взглядом с Анжеликой, которая сверху наблюдала за ним.

Паж галантно взмахнул шляпой, взметнув столб пыли:

– Приветствую вас, мадемуазель. Видно, вам не очень-то весело там, наверху.

Он был похож на тех пажей, которых она видела в замке дю Плесси: на нем были такие же широкие короткие штаны с буфами, по последней моде, отчего ноги у него казались длинными, как у цапли. Но в общем-то, он был довольно милый – загорелый, смеющийся, с вьющимися каштановыми волосами.

Она спросила, сколько ему лет. Он ответил, что шестнадцать.

– Но вы не беспокойтесь, мадемуазель, – добавил он, – я умею ухаживать за дамами.

Он бросал на нее нежные взгляды и вдруг протянул руки:

– Идите сюда.

Анжелику охватило какое-то радостное чувство. Ей почудилось, будто ворота унылой и мрачной тюрьмы, за стенами которой она изнывала душой и телом, вдруг распахнулись. Очаровательная улыбка пажа сулила ей что-то приятное, сладостное, по чему она изголодалась, как во время Великого поста.

– Идите сюда, – прошептал юноша. – Если хотите, я отведу вас в особняк герцогов Аквитанских, где разместился королевский двор, и покажу вам короля.

Чуть поколебавшись, Анжелика подобрала полы своей черной суконной накидки с капюшоном и крикнула:

– Ловите меня, я прыгаю.

Паж раскинул руки, и она оказалась в его объятиях. Оба расхохотались. Он живо обнял ее за талию и увлек за собой.

– А что скажут ваши монахини?

– Они привыкли к моим причудам.

– А как же вы вернетесь?

– Позвоню у ворот и попрошу милостыню.

Паж фыркнул.

Попав в водоворот городских улиц, Анжелика словно опьянела. Среди сеньоров и дам, роскошные туалеты которых вызывали восхищение у провинциалов, сновали торговцы. У одного из них паж купил две палочки с нанизанными на них жареными лягушачьими лапками. Коренной житель Парижа, он находил это лакомство весьма занятным. Они уплетали лапки с огромным аппетитом. Паж сказал, что его зовут Анри де Рогье и он состоит на службе у короля. Молодой король – веселый малый, иногда он покидает важных господ своего Совета ради удовольствия побренчать на гитаре с друзьями. А еще при дворе находятся очаровательные итальянские куколки – племянницы кардинала Мазарини, хотя сам кардинал был вынужден покинуть Францию.