Анжелика – маркиза ангелов - Голон Анн

– Это каноны, благодаря им икры выглядят тоньше и стройнее.

– И правда, – согласилась Анжелика. – Очень красиво. Я никогда не видела такого чудесного костюма.

– Да, поистине, говорите с женщинами о тряпках, и вы усмирите самую злую фурию, – сказал принц, упиваясь своим успехом. – Но мне пора вернуться к гостям. Вы обещаете быть умницей?

– Да, ваше высочество, – с нежнейшей улыбкой ответила Анжелика, показав свои перламутровые зубки.

Принц Конде вернулся в зал и, подняв руку, словно благословляя всех, успокоил тревожно гудевших гостей:

– Кушайте, кушайте, друзья мои. Все это выеденного яйца не стоит. Маленькая негодница сейчас извинится.

А сама Анжелика уже склонилась перед маркизой дю Плесси:

– Приношу вам свои извинения, сударыня, и прошу разрешить мне удалиться.

Маркиза, не в силах вымолвить ни слова, лишь махнула рукой, что снова вызвало смешки.

А у двери опять поднялась какая-то суматоха.

– Где моя дочь? Где моя дочь? – громко вопрошал барон Арман.

– Мессир барон требует свою дочь! – насмешливо прокричал лакей.

Среди разряженных гостей и ливрейных лакеев несчастный барон напоминал большого черного шмеля, угодившего в паутину. Анжелика подбежала к отцу.

– Анжелика, ты сведешь меня с ума! – вздохнул отец. – Вот уже больше трех часов я в поисках тебя мечусь среди ночи между нашим замком, домом Молина и Плесси. Ну и денек, дитя мое, ну и денек!

– Уйдем отсюда, отец, уйдем скорее, прошу тебя, – сказала Анжелика.

Они уже вышли на крыльцо, как вдруг услышали голос маркиза дю Плесси.

– Минутку, дорогой кузен. Принц хотел бы с вами побеседовать по поводу таможенных пошлин, о которых вы мне говорили…

Дальнейшего Анжелика не расслышала, так как отец с маркизом вошли в замок.

Она присела на нижнюю ступеньку лестницы и стала ждать отца. Она вдруг почувствовала себя какой-то опустошенной – ни мыслей, ни желаний. Маленький белый грифон подошел к ней, обнюхал ее ноги. Она машинально погладила его.

Когда барон де Сансе снова вышел из замка, он прежде всего схватил дочь за руку:

– Я боялся, что ты снова удерешь. Ты просто чертенок. Принц Конде наговорил таких странных комплиментов в твой адрес, что я уже подумывал, не извиниться ли мне за то, что я произвел тебя на свет.

Немного позже, когда они тряслись в темноте на коне и муле, неторопливо семенивших по дороге, барон де Сансе, покачав головой, снова заговорил:

– Не пойму я этих людей. Сначала над моими словами смеются. Маркиз с цифрами в руках доказывает, насколько ему живется труднее, чем мне. Меня отпускают, даже не предложив промочить горло стаканом вина, а потом ни с того ни с сего догоняют и дают обещание сделать все, что я захочу. Как заверил меня его высочество, уже с будущего месяца я получу освобождение от таможенных пошлин.

– Тем лучше, отец, – тихо проговорила Анжелика.

Она слушала доносившуюся из темноты ночную песнь жаб – верный признак близости болот и, следовательно, их старого замка. И вдруг ей захотелось плакать.

– Как ты думаешь, маркиза дю Плесси возьмет тебя к себе в фрейлины? – спросил барон.

– О нет, не думаю, – сладким голоском ответила Анжелика.

Глава X

Поездка в Пуатье осталась в памяти Анжелики скорее как нечто мучительное, сплошная тряска. По столь торжественному случаю была починена старая карета, куда усадили Анжелику, Ортанс и Мадлон. Упряжкой мулов правил конюх. Раймон и Гонтран сопровождали карету верхом на великолепных чистокровных лошадях, которых им подарил отец. Говорили, что при новых иезуитских коллежах есть конюшни, где юные дворяне могут держать своих коней.

Два першерона дополняли караван. На одном из них восседал старый Гильом, которому поручили сопровождать молодых господ. В округе ходили тревожные слухи о беспорядках и междоусобицах. Говорили, что герцог де Ларошфуко поднимает Пуату в поддержку принца Конде. Он набирает армию и изымает у крестьян часть урожая, чтобы ее прокормить. А раз армия – значит голод и нищета, грабители и бродяги на дорогах.

Итак, Гильом, прицепив сбоку свою старую саблю и упираясь пикой в стремя, замыкал процессию.

Однако путешествие прошло спокойно. Лишь однажды, проезжая через лес, они заметили какие-то подозрительные фигуры, притаившиеся за деревьями, но то ли пика старого солдата, то ли просто жалкий вид экипажа охладили пыл грабителей.

Ночевали в трактире у зловещего перекрестка дорог, где слышны были только завывания ветра.

Трактирщик не слишком охотно дал путешественникам бульону, как он назвал свою бурду, и немного сыру, и они поужинали при свете тоненькой сальной свечи.

– Все трактирщики в сговоре с разбойниками, – заявил своим перепуганным сестрам Раймон. – В придорожных трактирах чаще всего и убивают. В последнюю нашу поездку мы ночевали на постоялом дворе, где меньше чем за месяц до того перерезали горло одному богатому ростовщику, а вся его вина заключалась лишь в том, что он путешествовал один.

Но тут же, раскаявшись, что завел столь мирской разговор, он добавил:

– Преступления совершает простой люд, но причина их кроется в беспутстве великих мира сего. Никто не ведает страха Божьего!

Потом ехали еще целый день. На обледенелых дорогах, изрытых колеями, их трясло, как мешок с орехами, и сестры совсем выбились из сил. Лишь изредка попадались небольшие участки старого римского тракта, выложенные большими ровными плитами. Чаще же всего приходилось тащиться по глинистым проселочным дорогам, разбитым неиссякаемым потоком всадников и экипажей. Случалось по несколько часов мерзнуть у моста в ожидании, пока сборщик мостовой пошлины, человек чаще всего медлительный и болтливый, всласть наговорится с каждым путешественником. Лишь знатные сеньоры проезжали без проволочек, небрежной рукой кинув чиновнику из окна кареты кошелек.

Мадлон, совсем закоченев, цеплялась за Анжелику и плакала. Ортанс, поджав губы, твердила:

– Это невыносимо!

Все три сестры изнемогали от усталости, и у них невольно вырвался вздох облегчения, когда к концу второго дня пути на горизонте показался Пуатье с блекло-розовыми крышами домов, карабкающихся вверх по холму, который огибала веселая речка Клэн.

Стоял ясный зимний день. Над черепичными крышами городка нежно голубело небо, и казалось, что это юг. Впрочем, Пуату – действительно преддверие юга. Слышался перезвон колоколов, призывавших к вечерне.

Отныне колокольный звон почти пять лет будет отсчитывать для Анжелики часы и дни. Пуатье недаром слыл городом церквей, монастырей и коллегий. Колокола определяли распорядок жизни всего этого люда в сутанах и целой армии школяров, столь же шумливых, сколь тихи были их наставники. Священники и бакалавры встречались на перекрестках поднимающихся вверх улочек, в прохладных, тенистых двориках, на площадях, расположенных уступами на холме, где обычно останавливались паломники.

Братья де Сансе расстались со своими сестрами перед собором. Монастырь урсулинок находился немного левее, над речкой Клэн. Коллеж отцов иезуитов был расположен на самом верху холма. Попрощались почти молча из чувства какой-то неловкости, свойственной подросткам в этом возрасте, и одна лишь Мадлон, обливаясь слезами, поцеловала братьев.

И вот монастырские ворота закрылись за Анжеликой. Только много позже она поняла, что мучительное ощущение, будто в монастыре ей не хватает воздуха, объяснялось тем, что ее вдруг лишили простора. Стены, кругом стены и решетки на окнах! Воспитанницы монастыря не понравились Анжелике: она привыкла играть с деревенскими мальчишками, которые неизменно восхищались ею, повсюду следовали за ней. А здесь, среди знатных и богатых барышень, место Анжелики де Сансе оказалось где-то в последних рядах.

А еще ей приходилось сносить пытку тесного корсета на китовом усе, который не позволял девочкам сутулиться и на всю жизнь давал им гордую королевскую осанку, неизменную при любых обстоятельствах. Анжелика, девочка крепкая, сильная и гибкая, изящная от природы, могла бы обойтись без этого каркаса, но так уж повелось испокон веков, и не только в монастырях. Из разговоров старших воспитанниц Анжелика поняла, что корсеты играют в женском туалете важнейшую роль. Девушки с пылом обсуждали вопрос о том, какими должны быть корсетные косточки и пластрон в форме утиного клюва, в который для жесткости вставляли плотный картон или металлические пластинки и украшали его кружевами, вышивкой, бантами и драгоценностями. Он поднимал грудь так высоко, что, казалось, она вот-вот вырвется из корсажа. Обо всех этих ухищрениях старшие воспитанницы говорили, конечно, тайком, хотя в монастыре готовили девушек именно к замужеству и к светской жизни.