Руссо и Революция - Уильям Джеймс Дюрант

третьим, но любимым сыном Генри Фокса, который унаследовал одно состояние, растратил его, женился на другой, накопил третье в качестве генерал-майора войск, помог Бьюту купить пост министра иностранных дел, был вознагражден титулом барона Холланда и осужден как «публичный неплательщик неучтенных миллионов».45 Его жена, Каролина Леннокс, была внучкой Карла II от Луизы де Кероуаль, так что в жилах Чарльза Джеймса текла разбавленная кровь неистового короля Стюартов и француженки с покладистыми нравами. Само его имя было связано с воспоминаниями о Стюартах и должно было раздражать ганноверские уши.

Леди Холланд пыталась воспитать в своих сыновьях честность и ответственность, а лорд Холланд потакал Чарльзу во всех его шуточках и переиначивал для него старые максимы: «Никогда не делай сегодня того, что можешь отложить на завтра, и никогда не делай сам того, что можешь заставить сделать за тебя кого-то другого».46 Когда мальчику едва исполнилось четырнадцать, отец забрал его из Итонского колледжа в турне по континентальным казино и спа-салонам и выделил ему пять гиней на ночь для игры. Юноша вернулся в Итон убежденным игроком и продолжал играть в Оксфорде. Он находил время много читать, как классическую, так и английскую литературу, но через два года покинул Оксфорд, чтобы провести два года в путешествиях. Он выучил французский и итальянский языки, проиграл 16 000 фунтов стерлингов в Неаполе, посетил Вольтера в Ферни и получил от него список книг, которые должны были просветить его в области христианского богословия.47 В 1768 году отец купил для него округ, и Чарльз в возрасте девятнадцати лет занял место в парламенте. Это было совершенно незаконно, но так много членов были впечатлены личным обаянием и предполагаемым богатством юноши, что протест не был услышан. Два года спустя, благодаря влиянию отца, он стал лордом адмиралтейства в министерстве лорда Норта. В 1774 году умерли отец, мать и старший сын, и Чарльз стал хозяином большого состояния.

Его внешний вид в зрелые годы был столь же небрежен, как и его мораль. Его чулки были небрежно завязаны, пальто и жилет измяты, рубашка распахнута на шее, лицо одутловато и румяно от еды и питья, а раздутый живот, когда он сидел, грозил упасть на колени. Когда он дрался на дуэли с Уильямом Адамом, то отверг совет своего секунданта принять обычную боковую стойку, так как сказал: «Я такой же толстый, как в одну сторону, так и в другую».48 Он не старался скрыть свои недостатки. Ходили сплетни, что он оказался приятной жертвой остряков. Однажды (рассказывает Гиббон) он играл двадцать два часа за один присест и проиграл за это время 200 000 фунтов стерлингов. Фокс заметил, что самое большое удовольствие в жизни, помимо выигрыша, — это проигрыш.49 Он держал конюшню скаковых лошадей, делал на них крупные ставки и (нас просят поверить) выигрывал на них больше, чем проигрывал.50

Иногда он был так же беспечен в отношении своих политических принципов, как в отношении морали и одежды; не раз он позволял личным интересам или враждебности определять свой курс. Он был склонен к праздности и не готовил свои парламентские речи или меры с той тщательностью и тщательностью, которые отличали Берка. У него было мало ораторских достоинств, и он не стремился к ним; его речи часто были бесформенными и повторяющимися, иногда шокируя грамматиков; он «бросался в середину своих предложений», — говорил ученый Ричард Порсон, — «и оставлял Богу Всемогущему право вытаскивать его обратно».51 Но он был одарен такой быстротой ума и силой памяти, что, по общему признанию, стал самым искусным дебатером в палате. «Чарльз Фокс, — писал Гораций Уолпол, — сверг старого Сатурна [Чатема] с ораторского трона».52

Современники Фокса были снисходительны к его недостаткам, поскольку они были столь распространены, и почти единодушно свидетельствовали о его достоинствах. Большую часть своей жизни после 1774 года он следовал либеральным целям, безрассудно жертвуя преференциями и популярностью. Берк, презиравший пороки, тем не менее любил Фокса, потому что видел, что тот бескорыстно предан социальной справедливости и человеческой свободе. «Это человек, которого можно любить, — говорил Берк, — с самым бесхитростным, открытым, откровенным и благожелательным нравом; бескорыстный до крайности, мягкий и уступчивый до предела, без единой капли желчи во всей его конституции».53 Гиббон соглашался: «Возможно, ни один человек не был более совершенно свободен от привкуса недоброжелательности, тщеславия или лживости».54 Только Георг III был невосприимчив к этому спонтанному обаянию.

Вместе с Берком и Фоксом во главе либеральной партии вигов стоял второй ирландец, Ричард Бринсли Шеридан. Его дед, Томас Шеридан I, опубликовал переводы с греческого и латыни, а также «Искусство хитрости», которое, возможно, заразило внука. Отца, Томаса Шеридана II, некоторые считают вторым после Гаррика актером и театральным менеджером. Он женился на Фрэнсис Чемберлен, успешном драматурге и романисте. Он получил ученые степени в Дублине, Оксфорде и Кембридже, читал лекции по образованию в Кембридже, способствовал получению Джонсоном королевской пенсии, и получил ее для себя. Он написал занимательную «Жизнь Свифта» и осмелился опубликовать «Общий словарь английского языка» (1780) всего через двадцать пять лет после публикации Джонсона. Он помогал своему сыну управлять театром Друри-Лейн и видел, как тот поднимается в романтике, литературе и парламенте.

Так что остроумие и драматургия были у Ричарда если не в крови, то в окружении. Он родился в Дублине (1751), в одиннадцать лет был отправлен в Хэрроу, проучился там шесть лет и получил хорошее классическое образование; в двадцать лет он, следуя примеру своего деда, опубликовал переводы с греческого. В том же 1771 году, живя с родителями в Бате, он впал в восторг от прелестного лица и голоса семнадцатилетней Элизабет Энн Линли, которая пела в концертах, устраиваемых ее отцом, композитором Томасом Линли. Те, кто видел хоть один из портретов Гейнсборо, изображающих ее55 поймут, что у Ричарда не было иного выхода, кроме восторга. Да и она, если верить его сестре, считала его неотразимо красивым и привлекательным. «Его щеки пылали здоровьем, глаза были самыми прекрасными в мире. Нежное и ласковое сердце… Та же игривая фантазия, то же блестящее и несносное остроумие, которые проявились впоследствии в его сочинениях, веселили и радовали семейный круг. Я восхищался — почти обожал его. Я охотно пожертвовал бы жизнью ради него».56

У Элизабет Энн было много ухажеров, в том числе старший брат Ричарда Чарльз. Один из них, майор Мэтьюс, богатый, но женатый, раздражал