Реформация. История европейской цивилизации от Виклифа до Кальвина: 1300—1564 гг. - Уильям Джеймс Дюрант

Его настоящей верой была природа, и здесь, пожалуй, он был столь же доверчив и легковерен, как и его ортодоксальные соседи. Он верил, что в конечном счете силы природы действуют во благо, и недооценивал ее нейтралитет в отношениях между людьми и блохами. Подобно Руссо и вопреки Лютеру и Кальвину, он верил в природную доброту человека; или, как другие гуманисты, он был уверен, что хорошее образование и благоприятная среда сделают человека хорошим. Как и Монтень, он советовал людям следовать природе и, возможно, с беспечностью смотрел на то, что произойдет с обществом и цивилизацией. Описывая Телемское аббатство, он, казалось бы, проповедует философский анархизм, но это не так; он принимал в него только тех, чье воспитание, образование и чувство чести подходили к испытаниям свободы.

Его последней философией был "пантагрюэлизм". Не следует путать его с полезным сорняком пантагрюэлион, который является всего лишь коноплей и чье последнее достоинство заключается в том, что из него можно делать подходящие галстуки для преступников. Пантагрюэлизм - это жизнь, как Пантагрюэль, - в доброжелательном и терпимом общении с природой и людьми, в благодарном наслаждении всеми благами жизни и в радостном принятии неизбежных превратностей и конца. Однажды Рабле определил пантагрюэлизм как une certaine gaieté d'esprit confite de mépris des choses fortuites - "определенное веселье духа, сохраняемое в презрении к случайностям жизни" (IV, Пролог). В нем сочетались стоик Зенон, киник Диоген и Эпикур: спокойно переносить все естественные события, без обиды смотреть на все природные импульсы и действия и наслаждаться любым разумным удовольствием без пуританских запретов и теологических угрызений совести. Пантагрюэль "все принимал в штыки и каждое действие истолковывал в наилучшем смысле; он не огорчался и не беспокоился ...., поскольку все блага, которые содержит земля... не имеют такой ценности, как то, что мы должны ради них тревожить или расстраивать наши чувства, беспокоить или озадачивать наши чувства или дух" (III, ii). Не стоит преувеличивать эпикурейский элемент в этой философии; литании Рабле в адрес вина были скорее словесными, чем алкогольными; они не вполне соответствуют описанию современника как человека с "безмятежным, милостивым и открытым лицом";36 Вино, которое он прославлял, было вином жизни. И этот притворный повелитель дипсофилии вложил в уста Гаргантюа фразу, которая в десяти словах выражает вызов нашего времени: "Наука без совести - лишь гибель души" (II, viii).

Франция ценила Рабле больше, чем любого другого из своих гигантов пера, за исключением Монтеня, Мольера и Вольтера. В свой век Этьен Паскье назвал его величайшим писателем эпохи. В семнадцатом веке, когда нравы стали жестче под кружевами и перуками, а классическая форма стала буквально de rigueur, он несколько потерял авторитет в памяти нации; но даже тогда Мольер, Расин и Лафонтен, по собственному признанию, находились под его влиянием; Фонтенель, Ла Брюйер и мадам де Севинье любили его, а Паскаль присвоил себе его определение Бога. Вольтер начал с того, что презирал его грубость, а закончил тем, что стал его почитателем. По мере того как менялся французский язык, Рабле стал почти непонятен французским читателям в XIX веке; и, возможно, сейчас он более популярен в англоязычном мире, чем во Франции. Ведь в 1653 и 1693 годах сэр Томас Уркхарт опубликовал перевод Первой и Третьей книг на мужественный английский язык, столь же пылкий, как и оригинал; Питер де Мотто завершил версию в 1708 году; и благодаря труду этих людей "Гаргантюа и Пантагрюэль" стал английской классикой. Свифт воровал из нее, как будто по праву священнослужителя, а Стерн, должно быть, нашел в ней закваску для своего остроумия. Это одна из тех книг, которые принадлежат к литературе не одной страны, а всего мира.

VI. РОНСАР И ПЛЕЯДА

Тем временем во Францию хлынул настоящий поток поэзии. Мы знаем около 200 французских поэтов времен правления Франциска и его сыновей; и это не были бесплодные плакальщики в безмолвной пустыне; это были воины в литературной битве - форма против содержания, Ронсар против Рабле, - которая определила характер французской литературы до самой революции,

Их вдохновлял сложный экстаз. Они жаждали соперничать с греками и римлянами в чистоте стиля и совершенстве формы, а с итальянскими сонетистами - в изяществе речи и образности; тем не менее они решили писать не на латыни, как ученые, которые наставляли и возбуждали их, а на родном французском языке; и в то же время они предлагали смягчить и утончить этот все еще грубый язык, обучая его словам, фразам, конструкциям и идеям, разумно взятым из классики. Эпизодическая бесформенность романа Рабле делала его, по их мнению, грубым сосудом из глины, наспех выточенным вручную, некрашеным и неглазурованным. Они добавили бы к его земной жизненной силе дисциплину тщательно продуманной формы и рационально контролируемого чувства.

Крестовый поход классики начался в Лионе самого Рабле. Морис Сев потратил часть своей жизни на то, чтобы найти, как он думал, могилу Лауры Петрарки, затем сочинил 446 строф к своей собственной желанной Дели; и в меланхоличной деликатности своих стихов он расчистил путь для Ронсара. Его самой способной соперницей в Лионе была женщина, Луиза Лабе, которая в полном вооружении сражалась, как другая Жанна, в Перпиньяне, а затем охладела к браку с канатчиком, который по-галльски добродушно подмигивал ее вспомогательным любовникам. Она читала по-гречески, по-латыни, по-итальянски и по-испански, очаровательно играла на лютне, содержала салон для своих соперниц и любовников и написала несколько самых ранних и прекрасных сонетов на французском языке. О ее славе можно судить по ее похоронам (1566), которые, по словам летописца, "были триумфом". Ее пронесли по городу с непокрытым лицом, а голову увенчали цветочным венком. Смерть не могла ничего сделать, чтобы изуродовать ее, и жители Лиона покрыли ее могилу цветами и слезами".37 Через этих лионских поэтов петраркианский стиль и настроение дошли до Парижа и вошли в "Плеяду".

Само слово - отголосок классики, ведь в Александрии третьего века до Рождества Христова плеяда из семи поэтов была названа по созвездию, которое ознаменовало семь мифологических дочерей Атласа и Плейоны. Ронсар, ярчайшая звезда французской Плеяды, редко использовал этот термин, и его образцами были Анакреон и Гораций, а не александрийские Феокрит и Каллимах. В 1548 году в трактире в Турени он познакомился с Иоахимом дю Белле и вместе с ним сговорился сделать французскую поэзию классической. Они привлекли к своему предприятию еще четырех молодых поэтов - Антуана де