Пресс-центр - Юлиан Семенов

Для Цорра теперь было событием, если на дорожках поселка встречался новый человек; особенно радостной была встреча с незнакомой женщиной; он еще сильнее втягивал живот и поднимал плечи, представляя себя со стороны; горделиво думал, что никто и никогда не давал ему семидесяти семи, максимум шестьдесят, а то, что седины много, то ныне она ценится, даже женщины стали красить волосы в бело- голубой цвет, очень элегантно.

Вернувшись домой, он принимал холодный душ, растирался цветным - обязательно с детским рисунком - полотенцем (специально ездил в универмаги на распродажу, выбирал такие, на которых были изображены голенькие шалуны, перевязанные ниточками-складочками с белыми, пепельными кудряшками или девчушки в ванночках с куклами в руках), надевал белый свитер, эластичные спортивные брюки, обтягивающие ноги, кеды фирмы "Ромика", на толстой подошве, тоже непременно белые, и отправлялся на кухню, где фрау Курс, соседка из коттеджа напротив, готовила ему завтрак (платил сущий пустяк - триста франков в месяц).

Он приучил себя есть только поридж; англичане не дураки, правильно делают, начиная рабочий день с этой каши на воде, с добавлением четверти стакана сливок, съедал немного меда из Шварцвальда и выпивал полчашечки кофе.

Потом он ставил себе в особом дневнике оценку за утро; в случае, если трусил не сорок минут, а всего лишь полчаса, выставлял минус; так же и в воскресенье, когда позволял роскошь - ломтик ветчины и кусок семги.

Затем переходил в кабинет, поднимал жалюзи и погружался в изучение утренних газет.

Просмотрев прессу, Вольф Цорр отправлялся в маленькую комнату, где жили его любимицы, Изольда и Анжелика, сиамские кошки, рыжая и голубая; он никому не доверял приготовления пищи для малышек, сам готовил им завтрак; считал варварами тех, кто покупал в магазинах специальную кошачью еду: бесстыдно кормить животных мороженой пищей, отбросами, второсортицей; коль уж ты завел в доме этих бессловесных доверчивых тварей, приручил их, изволь относиться к ним, как к равным себе; разве они виноваты, что творец не одарил их счастьем речи? Вглядись в их глаза, там сокрыты мысль и тоска по слову, которого они лишены. Обычно он разогревал для Изольды и Анжелики куриный бульон, насыпал гренки, добавлял немного сыра; печень он давал им мелко резанную, перемешав предварительно с огурцами, - помогает обмену веществ.

Затем он выгуливал малышек во внутреннем дворике дома, кидал им теннисные мячики, чтобы мускулатура сиамочек была еще ярче выражена и шкурка отливала, а уже после этого садился за еженедельные журналы; прежде всего он открывал те страницы, где была подборка "Отвечаем на ваши вопросы"; более всего его интересовал западногерманский "Квик": "Если вы не можете сами решить свои проблемы, немедленно обращайтесь в нашу редакцию, вам ответит врач-психолог и дипломированный специалист по вопросам семьи и брака из Мюнхена доктор Ханс Нигенабер".

Вольф Цорр периодически отправлял в "Квик" свои заметки по поводу рекомендаций дипломированного психолога доктора Нигенабера; сегодня его возмутило письмо некоего К. Н. Любека, который жаловался, что его жена после пятнадцати лет счастливого супружества поехала на отдых в Барселону и завела там флирт с молодым испанцем. "Я не нахожу себе места; крах, конец счастью, перечеркнуто прошлое. Как мне поступить?" Дипломированный психолог отвечал К. Н. Любеку, что во многих семьях пятнадцатилетнее партнерство может быть подвергнуто такого рода испытанию, чувства стерлись, необходим допинг. "Это событие должно мобилизовать вас, наставлял терапевт, - и, если вы откровенно обсудите с вашей супругой все происшедшее, выясните детали флирта и заставите себя быть прежним, а может, еще более изобретательным партнером вашей любимой, счастье вернется и происшедшее окажется лишним импульсом в вашей сексуальной жизни и счастливом семейном содружестве".

Он достал из шкафа пишущую машинку и направил в "Квик" ответ, не перепечатывая начисто, так был раздражен: "Уважаемый господин редактор Ханс Вагнер! Каждый волен писать в журнал все, что хочет, но "Квик", как мощное оружие пропагандистского воздействия, не вправе отвечать ложью на вопрос обманутого мужа, над чувством которого надругалась взбесившаяся самка. О какой "мобилизации" может быть речь, когда супруга отдалась молодому испанцу?! Прекрасно известно, что испанцы, являясь жертвами кровосмешения с семитским племенем арабов и евреев, избыточно сексуальны, и надежда на то, что "изобретательность" супруга убьет в женщине память о темпераментном любовнике, совершенно химерична. Не стоит обманывать доверчивых читателей, господин редактор Вагнер! Вы потеряете подписчиков!"

Еще большее раздражение вызвал в нем ответ психолога на письмо фрау Бергкамен; та жаловалась, что после родов в течение уже трех месяцев муж перестал быть с нею близок, не появляется дома, пьет.

"Настоящий мужчина всегда чувствует себя властным собственником, - наставлял дипломированный доктор, - именно поэтому вы должны уделять мужу еще больше внимания, чем уделяли до брака; более того, он должен видеть, что он важнее для вас, чем бессловесное пищащее дитя, лишь в этом случае вы сможете сохранить семью. Отец начинает интересоваться ребенком, когда тот повзрослеет, до той поры он не понимает его".

Второе письмо в редакцию было еще более резким: "Какая гнусность! Какое падение нравов, господин редактор Вагнер! Дитя всегда должно быть первым и главным в семье! Любовь к ребенку свята, любовь к мужу греховна! Нельзя подвигать женщину на то, чтобы она ублажала самца, забыв о главном своем призвании: воспитывать дитя, наше будущее!"

После этого Вольф Цорр отправлялся в ресторан Вольфганга; хозяйка фрау Анна не спрашивала даже, что он будет есть; столик возле окна был заранее сервирован; чашка супа из бычьих хвостов, антрекот с кислой капустой (по пятницам отварная рыба, ничего больше), а на десерт сыр (по вторникам, средам и субботам); в остальные дни мороженое или же малиновый сок со взбитыми сливками.

Затем он возвращался к себе, спал до пяти и уходил в плавательный бассейн; в тяжелой зеленоватой воде он ощущал свое тело особенно радостно; сравнивая себя с молодыми, сорока- или пятидесятилетними мужчинами, не видел особой разницы; его возраст, казалось Цорру, можно установить лишь по дряблым морщинам шеи; живот, руки и ноги были гладкими, никакой патологии, свойственной тем, кто сдался.

(Два раза в месяц он уезжал в Западную Германию; там "дома любви" были вполне надежны, истинная индустрия здоровья. Он приходил туда в пять часов, перед ужином; посетителей было еще мало; девочки в купальниках стояли в темном зале, курили, переговаривались о чем-то своем; не приставали, вполне воспитаны, можно было не торопясь выбрать партнершу; в молодости Цорр любил больших, толстых женщин; к старости потянуло на миниатюрненьких. Правда, теперь он к этому относился как к необходимому физиологическому отправлению, некоей терапии от старения. Выбрав партнершу, шел мимо бдительных стражей, сидевших между первым и вторым этажами, в маленькую комнатку с зеркальным потолком и стенкой возле кровати; обычно на посетителя здесь отпускалось не более двадцати минут; поднимаясь по лестнице, обговаривал с партнершей стоимость без обязательного здесь предохранения; как правило, хозяйка запрещала это своим подопечным - опасность венерического заболевания, удар по престижу дома, и все такое прочее. Девушки, правда, шли на нарушение; это стоило ему лишние тридцать марок.)

...В шесть часов Вольф Цорр заваривал себе кофе, а потом отправлялся на прогулку в лес. Обычно он шел быстрым шагом, тихонько напевая песни молодости; несколько раз ловил себя на том, что чаще всего на ум приходила "Лили Марлен", хотя он никогда не служил в армии. Просто, видимо, маршевый ритм угоден вечернему моциону.

А в восемь часов после легкого ужина садился к телевизору, предварительно переодевшись. Как всегда, надевал черный костюм; в девять, после передачи последних известий, Цорр готовил себе легкий аперитив; искал наиболее интересную программу, благо можно принимать передачи из Италии, Франции, Федеративной Республики плюс три своих, национальных канала.

Последние семь лет, после того, как его вынудили уйти на пенсию, распорядок дня был раз и навсегда заведенным, баюкающим, но в то же время именно таким, который позволял Цорру чувствовать себя словно бы оторванным от течения времени, он как бы законсервировался, не ощущал своих лет, и был - чем дальше, тем больше - уверен в том, что впереди его ждут истинное, незнакомое дотоле счастье, борьба и победа.

Единственное, впрочем, что он запрещал себе, это воспоминания.

Цорр боялся памяти; почти все те, с кем он рос, работал, мужал, умерли; он жил в пустыне, один.

Поэтому, когда в девять часов вечера раздался звонок и отдаленно знакомый голос пророкотал в трубку "добрый вечер, дорогой Вольф, счастлив слышать вас", он поначалу испугался; ощущение такое, будто звонок с того света.