Жизнь коротка, как журавлиный крик - Айтеч Хагуров

Внук очень удивился и сказал, что родители ему все время совсем другое о водке говорили, только плохое. Я утешил его тем, что сейчас трудно найти родителей, правильно воспитывающих детей.

— Слушаю тебя, Магомет, и думаю — а сам ты меру знаешь? Всю ночь рюмку за рюмкой опрокидываешь? — спросил его Малич.

— У каждого своя мера, — отвечал Магомет.

— Я думаю, что Бога надо просить постоянно об одном — чтобы он не выводил нас за меру, потому что за ее пределами творятся не божьи дела, — там черти хозяйничают. Голова человеку в основном

дана для того, чтобы определить свою меру. То, что я сегодня пил, — это моя мера и она уже подошла к границе, — и Магомет пустой рюмкой стукнул о стол. Его рассуждения о мере всех настроило на завершение застолья.

— Кто не сказал тоста, кто хочет сказать? — обратился тамада к публике.

— Все сказали. Некоторые и не один раз — послышалось голоса.

Действительно, все говорили тосты, но обратив все свое внимание на Багова, заинтересовавшего меня коллоритностью своей натуры, я эти тосты не запомнил.

— Тогда, — заявил тамада, — пора и самим отдохнуть и хозяевам дать передышку. У них днем будет много хлопот.

***

Тамада и Багов, попрощавшись со всеми, удалились. Публика стала группами расходиться. И мы с Маличем вышли во двор. Никакой тяжести не чувствовалось, несмотря на длительное застолье. Все выпитое, как говорится, пошло впрок. Многочисленные беседы определили умеренную скорость пития. «Действительно дело в мере», — подумал я.

Уже рассвело. Во двор вышла вся молодая компания, состоявшая из друзей и сверстников жениха. Уже слышались звуки гармони и трещотки, уже хатьяко командовал кругом, уже вывели невесту, покрытую белым платком, — ночной пир сменялся на свадебные танцы. Свадьба меняла форму, но продолжалась.

Жениха нет и не будет на свадьбе — он ушел к одному из друзей. Отныне родители этого друга будут считать его своим сыном. К жене он вернется после окончания свадьбы.

Какая‑то странность все же есть во всем свадебном обряде адыгов. Жених «скрылся» на все время свадьбы, невеста накрыта с головой шелком, стоит в углу. А если открывают ее лицо, она боится людям в глаза смотреть, опускает свои глаза. Как будто они, жених и невеста, что‑то натворили. Рядом с радостью некий испуг. Может он оттого, что. не послушались ее родителей. Да, они не давали согласия. У нас, у адыгов, вообще родители невесты не должны давать согласие на ее брак. Почему? Конечно, эта тайна уходит в глубь веков истории и судьбы адыгского этноса. Но есть лингвистический ключик, открывающий пока первую из семи печатей, под которыми эта тайна сокрыта. В адыгском языке слово «жених» имеет другой смысл. Соответствующее ему слово в адыгском языке происходит не от слова жениться, а от слова «искать». Кого? Нет, не невесту, не жену, а «душу — жизнь».

Русскому слову «жених», соответствует слово «псэльыхъу» состоящее из двух корней, «искать» и «душа» (жизнь), т. е. искатель «души, охотником за душой — жизнью»). Таким образом, родители невесты, давая согласие жениху, отдают и душу, и жизнь дочери. Очень часто девушки выходили замуж за мужчин из других аулов или племен. В последнем случае они оказывались от родительского дома на расстоянии трудно преодолимом по тем средствам передвижения. Но и в том случае, когда девушка выходила замуж за односельчанина обычай до крайности ограничивал ее контакты с родительским домом. Так, в течение первого года замужества эти контакты были запрещены, а в дальнейшем частое посещение родителей (исключая особые, критические ситуации) считалось признаком плохого воспитания. Суровый образ жизни определил суровые законы и обычаи адыгов. Моя бабушка Калия родом из аула Схащефижь (ныне а. Урупский), что под г. Армавиром вышла замуж за дедушку из аула Кунчукохабль, что в километрах семидесяти от Краснодара. Фактор расстояния и обычаи в результате определили лишь несколько ее контактов с родственниками за всю жизнь.

В таких условиях родители дав согласие на брак дочери, фактически теряли ее. Нормальные родители на это не решаются, они бояться говорить «да» и отворачиваются. Если они будут категорически против, конечно они пустят в ход все свои возможности. Но чаще бывает ситуация, при которой и жених подходит и невесте пора выходить замуж, но… согласитесь, что всегда это риск. И родители от страха жмурят глаза, чтобы не видеть этого полного драматизма момента, при котором забирают «душу» дочери и ее «жизнь», и кричат «Нет!»… Далее тень этой драмы ложится на саму свадьбу. Жених на все время свадьбы не только уходит из дому, но и избегает всех старших родственников. Невеста всех боится, глаз не поднимает. Слишком большое искушение судьбы они, молодожены позволили себе и поэтому все участники свадьбы помогают смягчить ситуацию, обернуть ее праздником. Я думал обо всем этом идя рядом с Маличем, отдыхать после свадебного пира.

«Да будет вся наша вселенская охота за душами взаимно удачна!».

— Говорю я тост — вдогонку ему.

КАК МЫ ЗАБЛУДИЛИСЬ

философская сказка

Знайте же, что ничего нет выше, и сильнее, и здоровее, и полезнее впредь для жизни, как хорошее какое‑нибудь воспоминание, и особенно вынесенное еще с детства, из родительского дома. Вам много говорят про воспитание ваше, а вот какое‑нибудь этакое прекрасное, святое воспоминание, сохраненное с детства, может быть, самое лучшее воспитание и есть.

Мы торопились под Новый год на Лаго — Наки. Шедший впереди меня Барба говорил не умолкая:

— Ты меня хоть слышишь? Я ведь ничего не вижу. И ничего подобного не видел. Хоть держись за руки. Куда ты меня привел? И вот это страна детства?

Барба много говорил не только потому, что он веселый человек, не только потому, что мы начинали приятное путешествие на Лаго — Наки. («Барба» придумал ему я, у него было другое вполне приличное имя. Но мое понравилось всему кругу друзей и вскоре закрепилось за ним.) Барба был разговорчив и подругой, сугубо конкретной причине. В самом начале подъема мы вошли в густой туман, плотно окутавший нас и все, что было вокруг. И Барба своим голосом давал мне возможность не потеряться.

Привел сюда Барбу я. Он давно хотел здесь побывать. От многих слышал восторженные рассказы. Но более всех, мне казалось, на него повлияли мои.

В далеком детстве сюда, на плато, на обильные луга, пригоняли скот наши аульчане, и мои дяди нередко брали меня с собой. Я старательно перемешивал в своих воспоминаниях правду и вымысел, быль и фантазию и нередко замечал в глазах друга блеск соблазна.

Сегодня, когда мы подъезжали сюда на машине, меня охватило непонятное волнение. Казалось, я шел на встречу с близким, с кем расстался давным давно. «Волнуешься, старик!» — отметил Барба мое состояние.

Меня удивляло, что я ничего здесь не узнаю. На этом склоне я бывал много раз. Неужели туман так неузнаваемо все меняет?» Однако это место кажется мне знакомо. Я остановился. Нет. Не помню. Если там слева густой кустарник, то… Я пошел влево, но наткнулся на лощину. Надо оглядеться. Я стоял до того, как вспомнил Барбу, и сразу позвал его. Ответа не было. Я пробежал вперед и покричал еще, и еще раз его имя. Никакого ответа.

Не помню, сколько я исходил, прежде чем вышел на эту поляну. Здесь было меньше тумана. Прямо на глазах он расходился, и сквозь него открывался необычайный пейзаж. Я остановился, чтобы отдышаться. Картина производила впечатление особой, неземной красоты. Картину эту сотворил расходящийся, разорванный на клочья туман.

Я любовался, пока что‑то тяжелое не ухнуло внизу. Я посмотрел в ту сторону и обомлел. На поляне в клочьях тумана показался Великан.

Вслед за испугом у меня появилась надежда остаться незамеченным. Нас разделяла полоса тумана. Мне достаточно было присесть, чтобы спрятаться за нее. Однако Великан, хоть и был сосредоточен, шел прямо на меня. Казалось, он углублен в свои мысли, и знает свою цель, и свободно идет к ней. Когда он пересек полосу тумана, у меня не осталось никакой надежды. И когда он подошел ко мне и, ничуть не удивившись стал что‑то говорить, меня охватил ужас. Он стал делать странные движения. Я заметил, что и я делал такие же странные движения. Потом стало ясно: он повторяет меня. Но он не передразнивал меня, а был как‑то связан со мной — так, что мои движения передавались ему. — Перестань суетиться, ты мне мешаешь — сказал Великан.

— А что я тебе делаю? — вырвалось у меня детское оправдание. Великан усмехнулся.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Юрра, — протяжно отметил он ударение на последнем слоге.

Я вспомнил, что где‑то в Прибалтике так называют море.

— А куда ты идешь?

— На встречу. С тобой. С собой. Он помолчал и как бы про себя грустно сказал: